Баллиста. Он мог бы отправиться туда и дождаться возвращения Децима с Палатина. Нет, так не получится. Наоборот, это подвергло бы Децима ещё большей опасности. И, конечно же, Баллиста не мог рассчитывать на то, что послание, которое он передал Децимусу, дойдет до императора.

Баллиста посмотрел на небо над огромной глухой стеной позади Форума Августа. Солнца он не видел, но прикинул, что сейчас конец третьего часа дня. К этому времени Галлиен, должно быть, уже покинул дворец и направлялся на Игры. Возможно, он уже прибыл. Баллисте предстояло отправиться в Колизей.

Ему нужно придумать план, как попасть в императорскую ложу. Оставалось меньше девяти часов.

Баллисте требовалось тихое и безопасное место, чтобы подумать.

Идея пришла к нему полностью сформировавшейся, словно внушенной ему богом. Термы Траяна открылись рано утром. Тысячи людей купались, делали массаж, слушали лекции и концерты или просто ели и разговаривали. Лучшего места, чтобы затаиться и обдумать дальнейшие действия, и не найти. Почти бодрым шагом он отправился в путь.

На улице сапожников на памяти ныне живущих не было ни одного сапожника. Пешеходы здесь были в хорошей обуви и хорошо одеты. Большинство из них были покупателями книготорговцев, выстроившихся вдоль улицы. Баллиста проводил здесь много времени в юности.

На улице дети играли вокруг мужчины, который пел. Баллиста остановился и сделал вид, что изучает свитки, разложенные на тротуаре. Он оглянулся туда, откуда пришёл. Ничего необычного.

Теперь уже совсем недалеко. Миновав Форум Мира и Храм Венеры и Ромы, поднявшись по ступеням на Эсквилин, он мог бы пройти к термам Траяна. Там он увидел бы Колизей, совсем рядом с целью. Он мог бы смешаться с толпой отдыхающих и придумать, как же ему попасть в амфитеатр, не говоря уже о императорской ложе.

Детский смех и крики стали громче. В них слышались резкие, насмешливые нотки. Время от времени кто-нибудь из детей бросался вперёд и плевал в певца.

Сабарбат, Сабарбатиуот. Песня этого человека была беззвучной, слова бессмысленными.

Прохожий остановился и зажал большой палец между остальными, чтобы отогнать зло.

Кто-то бросил камень. Он попал певцу в плечо, и он споткнулся. Сабарбионет. С расфокусированным взглядом он продолжал петь.

«Бедный Луций», – обратился прохожий к Баллисте. «Он был каменщиком, таким же здравомыслящим, как и все остальные. Однажды он стоял у таверны, когда перед ним подошла чёрная собака и зевнула. Луций тоже зевнул, не в силах сдержаться. Собака исчезла, а демон прыгнул Луцию в глотку. Его семья заплатила за экзорцизм. Обряд не сработал, и его выгнали. Теперь он бродит по улицам».

Сабарбапхай. Безумец и его жестокая свита двинулись к субуре.

Наблюдая за ними, Баллиста почувствовал что-то неладное.

Прохожие либо смотрели на обезумевшего каменщика, либо занимались своими делами, старательно игнорируя его появление. Кроме одного невысокого мужчины, чьи глаза были прикованы к Баллисте. Поняв, что его внимание замечено, мужчина быстро отвернулся и поспешил в книжный магазин.

Баллиста ждал. Мужчина не выходил. Он точно не был членом Городской стражи, и ничто в его внешности не говорило о службе в армии. Его худой, потрепанный вид не говорил о любви к книгам.

С другой стороны, многие библиофилы были в отчаянном положении. Людям нравилось листать книги. Возможно, это просто пустяк, просто случайная встреча взглядов, неверно истолкованная. Если так продолжится, подумал Баллиста, он, возможно, сойдет с ума, как каменщик.

Выйдя вперёд, хотя и не так быстро, чтобы вызвать лишние комментарии, Баллиста поравнялась с Форумом Мира. С другой стороны

На той стороне улицы находилась закусочная с изображением лиры на вывеске. Баллиста вошёл туда и сел, чтобы наблюдать за улицей. Он заказал хлеб с сыром и кувшин разбавленного вина. Прежде чем принесли еду, он увидел потрепанного человечка.

Его спутник, проходя мимо, как-то слишком небрежно взглянул на Лиру.

Баллиста выпила, не отрывая взгляда от улицы. Люди сновали туда-сюда. Никто из них не был чем-то необычным, кроме жреца богини Исиды в льняных одеждах и с маской на лице, напоминающей собачью голову. Неудивительно, что такие люди, как Диомед и разбойники с Марсова поля, считали их чужаками.

Вскоре невысокий человек, конечно же, вернулся и снова заглянул в закусочную.

Баллиста быстро поел, расплатился и направился к двери. Человечек стоял чуть правее, листая папирусы. Баллиста подождал, пока группа модно одетых молодых людей не загородила ему вид на закусочную, и ушёл.

Когда Баллиста приблизился к статуе Аполлона Сандалиарио, улица была полна народу. Он нырнул за основание статуи.

Через мгновение мимо пробежала уже знакомая фигура. Невысокий, потрёпанный человек покачивался из стороны в сторону, пытаясь разглядеть, что происходит за ступающими.

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Баллиста направился в ближайший книжный магазин.

«Здоровья и большой радости, сэр».

«И вам».

Помимо продавца книг, там было двое покупателей.

Последние оживленно беседовали в глубине магазина.

«Вы ищете что-то конкретное?»

Баллиста снял шляпу. «Похвала волосам Диона Прусы была бы кстати».

Книготорговец улыбнулся. «Это одна из его второстепенных работ, боюсь, у меня её нет. Зато у меня есть экземпляр его «Троянской речи» на чистом папирусе, написанный красивым почерком».

«Если позволите, я посмотрю, что привлечет мое внимание».

«Конечно, сэр».

Коротышка не появлялся, и Баллиста отошел от двери.

«Возможно, вы именно тот человек, которого мы ищем, уважаемый сэр».

Двое посетителей были одеты в элегантные греческие мантии поверх безупречных туник. У того, кто говорил, была аккуратно подстриженная борода и короткая стрижка. Его крепкое телосложение, очевидно, было результатом упорных тренировок. Другой был стройнее, с искусно завитыми волосами. Он был чисто выбрит, и на его щеках виднелись следы косметики.

«Мой прекрасный друг здесь», — продолжил бородатый,

«родом из Коринфа, и этот город, славящийся красотой и мастерством своих куртизанок, стал причиной его одержимости женщинами. Обратите внимание, как он использует щипцы для завивки волос и депиляцию, чтобы стать привлекательным для них».

Коринфянин рассмеялся. «А этот волосатый спартанец – поклонник борцовских площадок, хотя и ради того, чтобы посмотреть на обнажённых и намазанных маслом мальчиков. Чтобы положить конец нашим спорным и безрезультатным спорам о том, какая любовь лучше, мы бы обсудили этот вопрос в установленном порядке. Нам нужен культурный и образованный человек, способный выступить в качестве судьи».

«Вы, господин, — сказал спартанец, — только что продемонстрировали подобные качества, остроумно упомянув Диона, чье красноречие принесло ему прозвище Златоуст».

«Простите меня», — сказал Баллиста, — «у меня мало времени».

Спартанец мужественно сжал руку Баллисты. «Мы будем говорить кратко. Здесь есть задняя комната для уединения, и я уверен, что хозяин предложит нам угощение».

«Берегись греков, приносящих дары», — подумал Баллиста. Но среди его народа бытовала и другая поговорка: дарёному коню в зубы не смотрят».

Дверь задней комнаты захлопнулась за ними. Пока они устраивались на кушетках, книготорговец засуетился, приказав одному из своих рабов принести им оливки, а сам разливая вино. Эти греки были поистине ценными покупателями.

«Вам следует тянуть жребий, чтобы решить, кто будет говорить первым».

Они сделали так, как предложил Баллиста, и коринфяне победили.

«Афродита, помоги мне в заступничестве. Ты, богиня любви, заступаешься за женщин». Коринфянин откинул со лба прядь волос. «Любовь мужчины к женщине естественна и установлена богами. Сама Афродита наделила оба пола желанием друг друга. Связь мужчины и женщины сохраняет человечество непреходящей преемственностью».

За годы своего правления в империи Баллиста выслушивал, не всегда охотно, речи многих софистов. Слова лились рекой. Это был урок служения: казаться внимательным, пока мысли блуждали где-то далеко. К тому времени, как всё это закончится, этот хитрый человечишка должен был уже давно исчезнуть.

Рим был полон доносчиков. Должно быть, было объявление. Скорее всего, оно включало описание.

Либо новые одежды и головной убор не обеспечили должной трансформации, либо коротышка уже знал Баллисту. Последнее было вполне возможно. Баллиста командовал армиями, состоял в императорском совете. Вернувшись с севера, он появился рядом с Галлиеном в цирке. Если верно первое, то мало что можно было сделать.

Баллиста не мог придумать лучшей маскировки.

«Постепенно годы скатились до самых низов гедонизма и проложили странные пути к наслаждению. Роскошь преступила законы природы. Один и тот же пол сошёлся в одной постели. Посеяв своё семя на бесплодных камнях, он принёс немного удовольствия одному ценой великого позора другому».

Баллиста никогда до конца не понимал отношения римлян к сексу. Насколько он мог судить, римлянин мог проникнуть в любого, мужчину или женщину, юношу или девушку, и это не вызывало у него никакого стыда. Член элиты попадал в беду, если его ловили на совокуплении с женой или дочерью другого члена элиты, но дальше, казалось, шло практически всё. Однако, если мужчина когда-либо играл роль женщины, хотя бы раз позволил себе стать её приёмником, он был опозорен на всю оставшуюся жизнь. Это объясняло презрение, с которым относились к вольноотпущенникам. Когда-то они были рабами и, следовательно, почти наверняка подчинялись желаниям своего господина.

«От девичества до зрелых лет женщина — приятная объятия для мужчины. Даже если её красота уже не в расцвете сил, как сказал Еврипид: «Опыт говорит мудрее, чем юность». Половая связь мужчины с женщиной приносит взаимное удовольствие. Если только мы не прислушаемся к суждению Тиресия — смертного, который по очереди был обоими полами, — и не скажем, что наслаждение от женщины вдвое больше, чем от мужчины. Наконец, как должен признать даже самый заядлый педераст, женщину можно использовать как юношу, открывая два пути к удовольствию».

Не успел коринфянин остановиться, как спартанец заговорил.

«Афродита, будь благосклонна, ибо я здесь, чтобы почтить твоего сына Эрота. Брак — это средство, придуманное для обеспечения вечности человечества, но любовь к мальчикам — благородный долг, предписанный философским духом. Пока жизнь была ежедневной борьбой за существование, мужчины довольствовались тем, что ограничивали себя необходимым. Как только насущные нужды исчезали, мы освобождались от оков необходимости».

Была ли необходимость суровым господином или всего лишь удобным предлогом? Баллиста видел, как падает стражник, словно Икар с обгоревшими крыльями. Помогите мне. Он услышал, как сломались костяшки пальцев под его ботинком. Он наблюдал второе, смертельное падение, слышал тошнотворный удар, видел изломанное тело на

тротуар и снова прислушался к крикам людей на улице. Баллиста убил многих. Он убил своего сводного брата. Это не оставило этого ужаса. Ни одна из жертв не была столь беспомощной. Никогда не существовало такого холодного, бесчеловечного расчёта. Существовали ритуалы искупления. Баллиста будет придерживаться необходимости. Пусть тень стража преследует его во сне и наяву, пусть Фурии восстанут из Аида и будут преследовать каждый его шаг. Баллиста примет всё, но он спасёт свою семью. Никто и ничто не остановит его.

«Если бы кто-нибудь увидел женщин, встающих утром с постели вчерашнего вечера, он бы счел их более уродливыми, чем те звери, чьи имена неблагоприятно произносить в начале дня.

«Им нужны порошки и мази, банки, полные зубных паст и приспособлений, легионы служанок, искусные парикмахеры, индийские драгоценности и жемчуг Красного моря, чтобы перестать походить на обезьян».

Баллиста испытывала огромное желание уйти. Мелочные и драгоценные заботы этих изнеженных греков были ей отвратительны.

Доносчик давно бы скрылся с улиц.

«Но мальчик встает на рассвете, смывает сон с глаз, прикрепляет простую каминную полку и покидает отцовский очаг».

Баллисте пора было уходить. Ему нужен был покой, чтобы подумать.

«Далее идёт сверкающая школа борьбы. Под полуденным солнцем его развивающееся тело покрыто пылью. Быстрое купание, сытный ужин и возвращение к книгам, прежде чем закончится вечер, и он засыпает ещё слаще от своих усилий. Кто бы не влюбился в такого юношу?»

Прекратится ли это когда-нибудь?

«Эта любовь чиста и прекрасна, ибо влюблённым движет не похоть, а философское влечение к прекрасному и добродетельному. Юноша отвечает на эту любовь нежностью и, если пожелает, удовлетворяет желание возлюбленной теми способами, которые не оскверняют его собственную добродетель».

Баллисте потребовалось мгновение, чтобы осознать, что речь окончена. Оба ждали его вердикта. Спартанец наклонился вперёд, глядя ему в глаза, положив руку на колено. «Берегись греков, приносящих дары». Дома, среди англов, обычаи, проповедуемые спартанцем, привели бы его к гибели в болоте. Позорные деяния следует скрыть от глаз людей, затоптать, втоптать в землю.

Здесь не было места для оскорблений. Баллиста слишком долго жил среди чужеземцев, чтобы считать правильными только обычаи своих предков. Он обуздал свои мысли.

Сказать что-нибудь тактичное, загадочное, не выгодное ни одной из сторон, и можно было идти дальше. Вспомнился двустишие Гомера.

Человек, который никогда не спит, может получить двойную зарплату: одну за выпас скота, другую за выпас пушистых овец.

Он оставил их многозначительно кивать друг другу, как будто они действительно понимали, что это значит.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 18

Термы Траяна

БАЛЛИСТА ЗАБЫЛ о празднике Венеры. В апрельские календы бассейны общественных бань были предназначены только для женщин. Выйдя из книжной лавки, он пошёл кружным путём к Эсквилину, затем по переулкам за храмом Теллуса и термами Тита. Только когда он добрался до бокового входа в термы Траяна и увидел толпу женщин, он вспомнил. Они были всех возрастов и сословий: девушки и матроны в респектабельных длинных одеждах, проститутки в тогах, указывающих на их занятие. Внутри все знаки статуса отбрасывались. Они мылись нагишом. Самая надменная жена консула присоединялась к самой низменной шлюхе из субуры, преподнося щепотку ладана Фортуне Вирилис, чтобы богиня могла скрыть любой изъян на своём теле от мужских взоров.