Ребёнок улыбнулся. Несмотря на грязь и лишения, он был прекрасен. «Я понял, что ты замышляешь что-то недоброе, как только увидел тебя».

«Я ценю свою конфиденциальность».

«Но я думала, ты хочешь от меня чего-то другого.

Знаешь что, еще пять монет, и ты сможешь познакомиться с моей сестрой.

«У нее в комнате тихо и спокойно».

«Это было бы замечательно, но, возможно, в другой раз».

Баллиста уже дважды проходила мимо парикмахерской. Она открывалась прямо с пешеходной дорожки, и другого выхода, похоже, не было, но была лестница, ведущая на следующий уровень магазинов, на несколько шагов дальше в лабиринт рынка.

«Я вас оставлю на минутку, сэр. Присаживайтесь».

В салоне пахло лосьонами и палёными волосами. Помимо парикмахера и его клиента, там были молодой помощник и двое пожилых мужчин, игравших в кости. Баллиста сидел на скамейке, откуда ему было видно мальчишку, присевшего на корточки снаружи.

На стене позади парикмахера висели его основные инструменты: щипцы для завивки, расчески, ножницы и бритвы.

Вспомогательные предметы — духи, кремы, красители, пластыри (последние требовались слишком часто) — были разложены на полке.

«Как думаешь, твой мальчик сможет пойти и купить мне что-нибудь, пока я жду?»

«Конечно, сэр. Он будет в восторге».

«Маленькую флягу вина для меня и еще одну для этих господ».

Старые бездельники пробормотали слова благодарности. Это было действительно вежливо с его стороны.

Баллиста передал немного денег, а затем добавил, что потерял свой нож и ему нужен новый: лезвие приличного размера, что-то, что могло бы резать бечевку, а не маленький нож для фруктов.

Когда помощник ушёл, Баллиста закрыл глаза. Ему нужен был настоящий клинок, но, если он собирался выдать себя за гражданского, лучше бы он не просил мальчика купить ему его. В Риме никому, кроме военных, не разрешалось носить меч. Формально ношение меча для охоты или самообороны не было нарушением закона. Но возможности для охоты в мегаполисе могли считаться ограниченными, и признание необходимости оружия для самообороны поднимало сложные вопросы.

Баллиста устала. Звуки улицы стали приглушёнными.

Клиент, должно быть, молча попросил подстричься.

Слышались только стуки и щелчки игральных костей, а также изредка бормотание и ворчание игроков.

Двоюродный брат Юлии дал слово, но пойдёт ли он на Палатин? Децим выглядел испуганным. Он, может быть, и щеголь – поэт, а не человек действия, он никогда не служил в армии, – но он не был глупцом. Взять тайну

Послание императору – дело не из лёгких. Запечатанный блокнот не мог содержать ничего, кроме доноса. Этот человек – предатель. Децим, должно быть, недоумевает, почему Баллиста не может доставить его сам. Даже если Децим наберётся смелости, не найдёт предлога отложить или отказаться от неприятного поручения, далеко не факт, что послание дойдёт до императора. У Деметрия был доступ к Галлиену. Этот грек был не просто императорским секретарём, но и бывшим любовником императора. Галлиен всегда проявлял уважение к тем, кто делил с ним ложе. И всё же подходы к Палатину находились под пристальным наблюдением. Послание могло так и не дойти до Деметрия. Если двоюродного брата Юлии перехватят с посланием, ни Скарпио, ни неизвестные убийцы из Мавзолея не поверят, что он не знал его содержания. Баллиста не хотел, чтобы пытки и смерть Децима легли на его совесть. И без того достаточно тяжких деяний тяготили его чувства.

Комната и улица за ней казались очень далекими.

Голова Баллисты кружилась, мысли уплывали, пока не осталась лишь одна. Он не мог положиться на Децима. Ему всё равно придётся как-то самому предупредить Галлиена.

Баллиста резко проснулась, когда вернулся помощник.

Несмотря ни на что, он, должно быть, уснул. Он устал больше, чем думал. Дело было не только в недостатке сна. Он видел солдат, которые так крепко спали перед боем, что их едва можно было разбудить даже пинком. Отступление в усталость, притупляющее страх, казалось, каким-то образом уберегало человека от опасности.

Мальчик протянул Баллисте нож и немного мелочи и раздал две фляги.

Баллиста заткнул нож за пояс и сделал глоток вина. Оно оказалось крепким, с привкусом смолы, на удивление вкусным.

Парикмахер расчесывал своего клиента. «Позвольте мне подмести пол, сэр, и я буду ждать вас».

Баллиста потянулась и выглянула наружу. Мальчишка всё ещё наблюдал за входом на рынок. Баллиста подошла и села на табуретку.

«Что я могу для вас сделать, сэр?»

«Побрей мне голову».

Один из престарелых игроков в кости рассмеялся: «Ты думаешь присоединиться к восточному культу? Лысой головы недостаточно. Чтобы стать одним из галлов, нужно быть безбашенным».

«Не обращайте внимания на старого Гнея, сэр. Он всегда считал себя комиком». Цирюльник расстелил салфетку на плечах Баллисты. «Побрейте его, сэр. И лицо тоже?»

«Оставьте стерню».

Продавец принес миску с горячей водой из жаровни в задней части магазина.

«Будь осторожен, парикмахер, я не хочу в итоге выглядеть как мужчина, женатый на женщине со скверным характером и острыми ногтями».

«Не бойтесь, сэр. Я всю жизнь этим занимаюсь, и мужчина, и мальчик. Любая царапина — и у нас будет много паутины, пропитанной маслом и уксусом».

Парикмахер накрыл голову Баллисты тёплым и влажным полотенцем. «Все эти истории — полная чушь. Мужчины, которые не могут контролировать своих жён, винят парикмахера. Не то чтобы женщин легко было удержать на месте».

Точильный камень и бритва были доставлены. Парикмахер плюнул на точильный камень и принялся затачивать лезвие.

«Вы видите все эти надгробия, восхваляющие добродетели покойной. Она была целомудренной и скромной, бережливой и трезвой, добродушной и трудолюбивой; первой вставала с постели и последней возвращалась. Возможно, в те времена, когда Ганнибал стоял у ворот. Возможно, тогда бедность сохраняла целомудрие женщин, а тяжёлый труд и недостаток сна делали их честными, отчего на руках появлялись мозоли».

Полотенце убрали, и парикмахер сделал первый проход бритвой.

«Но теперь они сидят весь день, не хотят даже подойти к ткацкому станку. Если не повесить замок на кладовую, они…

Пропей всё вино, потрать все свои с трудом заработанные сбережения. Если попытаешься их остановить, они тебе всё отомстят, будут грубить, попытаются выцарапать тебе глаза. Какое же это было облегчение, когда умерла моя жена.

«Он велел отнести её на костер на щите». Гней оторвался от игры. «Знаешь почему?» Старик так смеялся, что едва мог вымолвить ответ.

«Потому что она всегда любила битвы».

Баллиста надеялся, что парикмахер, учитывая его поступки, не присоединится к старческому веселью.

«На похоронах женщины незнакомец спрашивает: «Кто здесь покоится?» Гней наслаждался. «Да, — отвечает вдовец, — теперь я обрел покой».

«Довольно, Гней. Эта шутка была ещё в детстве, когда Нестор был мальчишкой. Господин не желает слушать твою болтовню».

Парикмахер брился не торопясь. Это было хорошо. Уличный мальчишка всё ещё наблюдал за происходящим снаружи. Спешить было некуда.

«А что до их суеверий. Моя старушка вечно убегала в какой-нибудь культ». Видимо, парикмахер предпочитал собственные монологи остротам друга. «Мало Кибелы и прочих восточных мистерий, так теперь ещё и эти чёртовы христиане. Кто знает, что они там вытворяют? Я слышал, они встречаются в комнате с закрытыми ставнями, где горит только один свет, и привязывают собаку к светильнику. Бросают туда кусок мяса, собака опрокидывает светильник, свет гаснет, а потом все могут трахаться в темноте; братья и сёстры, отцы и дочери, и никто ничего не замечает».

Парикмахер жестом пригласил помощника снова намочить голову Баллисты.

«Вы женаты, сэр?»

«Нет». Даже Одиссей не отрицал, что у него есть жена.

Как только вы начали врать, вам стало легче. Возможно, со временем это вошло у вас в привычку.

«Эти евреи не лучше обращаются с женщинами...»

Баллиста перестал слушать эти тирады о женоненавистничестве и религиозных предрассудках. Он задумался о том, что случилось прошлой ночью, когда Максимус и Тархон добрались до преторианского лагеря. Они были крепкими парнями, умели постоять за себя. Но то же самое он думал и о Калгаке.

Когда всё это закончится, он не успокоится, пока не найдёт Гиппофоя. Он будет рыскать по всей империи. Однажды, может быть, не скоро, но однажды он найдёт Гиппофоя и отомстит Калгаку или погибнет, пытаясь это сделать. Но сначала он должен спасти императора. Если Галлиен умрёт… Баллиста не будет думать о Юлии и его сыновьях.

«Что волнует женщину, когда она пьяна? Она осушает кубок неразбавленного вина, комната кружится, свет расплывается, и она раздвигает ноги для любого. Каждая из них — шлюха в душе».

«Они ничего не могут с собой поделать», — впервые заговорил другой игрок в кости. «Им вредно не заниматься сексом. Если матка сухая, она сокращается, причиняя им боль. Хороший секс разогревает кровь, способствует началу менструации».

Парикмахер покачал головой. «Спурий воображает себя врачом».

«Из него никогда не выйдет врач», — сказал Гней. «Во-первых, он не грек, а во-вторых, не все его пациенты могут умереть».

«Смейтесь сколько угодно, — сказал Спуриус, — но если они не понимают, то сходят с ума. Некоторые из них бросаются в колодцы».

«Хуже всего, если вы попытаетесь их просветить». Это была его мастерская, и парикмахер намеревался контролировать разговор.

«Как только ты садишься обедать, она взвешивает достоинства Гомера и Вергилия, обвиняя Энея в самоубийстве Дидоны. Лавина слов, словно бьют кастрюли и горшки. Никто не может вставить ни слова, даже аукционист или другая женщина. Если ты всё же заговоришь, она поправит твою грамматику».

Парикмахер с силой убрал салфетку и достал зеркало. «Видите, сэр, ни единой царапины».

Баллиста уставился на призрака в зеркале. Его кожа головы была очень белой, с розовыми пятнами там, где бритва прошла слишком близко. Он не был уверен в эффективности маскировки. Отражение всё ещё было похоже на него, но без волос.

Расплачиваясь с парикмахером (клянусь богами, эта профессия давала право чеканить монеты), он заметил какое-то движение снаружи. Мальчишка поднялся на ноги и направлялся в лавку.

«Не здесь, вороватый маленький ублюдок».

Мальчик проигнорировал парикмахера. «Они идут», — сказал он Баллисте.

Не будет никаких задержек, прежде чем маскировка будет подвергнута испытанию.

«А как же мои деньги?»

Не глядя, Баллиста дала мальчику пару монет.

«Тебе действительно следовало пойти к моей сестре».

Парикмахер и его дружки выглядели выжидающе. Они предчувствовали развлечение, которое могло стать источником сплетен на долгие месяцы. Стараясь не торопиться, Баллиста попрощался с ними, расправил плечи и ушёл.

Отряд из восьми стражников стоял у входа на улицу. С топорами на плечах и вёдрами в руках они вошли на рынок. Возможно, это была обычная рутина, проверка соблюдения правил пожарной безопасности. Баллиста свернул налево, подальше от них. В вестибюле было полно покупателей. Было трудно идти спокойно, словно ему было всё равно.

«Стой! Ты, бритоголовый, стой!»

Баллиста продолжала идти. Маскировка провалилась с первого раза.

«Стой, именем императора!»

Баллиста бежал, обходя покупателей, используя свои плечи и вес, чтобы проложить себе путь.

Крики уличных торговцев сменились криками. Замкнутое пространство наполнилось криками тревоги прохожих.

Безапелляционные приказы преследователей. У подножия лестницы Баллиста оглянулась. Городская стража с трудом продвигалась по вестибюлю. Им мешало нежелание бросать снаряжение; каждое потерянное ведро или топор вычиталось из их зарплаты. Переминаясь с ноги на ногу, выискивая просветы и резко сворачивая, приближаясь, они, казалось, не хотели сбивать горожан с ног.

Каждое столкновение с покупателем и неловкий шаг друг на друга позволяли Баллисте все больше отставать.

Баллиста поднялся по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Выйдя на следующий этаж, он увидел другую лестницу напротив. Не останавливаясь, он бросился через неё. Лестница была тёмной, освещённой лишь редкими проблесками света. Она была узкой, голые кирпичи по обеим сторонам почти касались его плеч. На полпути она повернула, и Баллиста столкнулся с спускающимся вниз мужчиной. Поднявшись, Баллиста молча перелез через распростертую, увещевающую фигуру и продолжил подъём.

Лестница, казалось, тянулась бесконечно. Баллиста слышал только собственное прерывистое, прерывистое дыхание и топот сапог. Внезапно он оказался на самом верху. Здесь магазины были залиты ярким светом. Лучи солнечного света падали вниз из-под арок, перекрывающих открытую крышу.

Он повернул налево и побежал обратно к входу на рынок, расположенному далеко внизу. На такой высоте покупателей было всего несколько. Некоторые останавливались и смотрели, как он проносится мимо. Другие же старательно игнорировали его, словно это их не касалось.

Через несколько мгновений он оказался на другом конце аркады. Боги были к нему благосклонны. Как он и надеялся, в этом конце была лестница, ведущая туда же. Без солнечного света было совсем темно. Баллиста спустился вниз, быстро, но стараясь ступать тихо, борясь с затруднённым дыханием. Если боги продолжат ему благоволить, он сможет спуститься по этой лестнице, пока Городская стража будет подниматься по остальным. Если…

он мог бы выйти за ними, он должен был бы иметь возможность выскользнуть с рынка на улицу.

Стук подкованных гвоздями сапог разнесся по коридору, за углом, и положил конец его нежным надеждам. По крайней мере двое из Дозора приближались. Стараясь как можно тише, Баллиста вернулся наверх.

Ослеплённый ярким светом, Баллиста дико огляделся. Идти было некуда, кроме как на крышу. Пути наверх он не видел. Баллиста ворвалась в ближайший магазин. Небольшая кабинка, лестница на платформу, где, вероятно, спал продавец. Других дверей нет, выхода на крышу нет.