Тротуар под ногами Баллисты был мокрым и грязным.

Осколки терракоты хрустели под его сапогами. Не имея доступа к водопроводу, обитатели многоквартирных домов выливали содержимое своих ночных горшков прямо на улицу. Если сосуд трескался, его выбрасывали. Ни нечистоты, ни их зловоние не беспокоили богатых, которые приезжали или жили здесь. Чаще всего их выносили от порога на закрытых носилках, напоённых драгоценными ароматами.

Баллиста вышел на крошечную площадь. Посередине стояло корыто с водой. Он зачерпнул пригоршню воды и подозрительно понюхал, прежде чем промыть уставшие глаза.

Юридические постановления, запрещающие загрязнять питьевые фонтанчики, были тому подтверждением. Дома, статуи, гробницы – в городе с миллионным населением люди справляли нужду повсюду, не обращая внимания на личную жизнь.

Из одного из переулков доносились смех и крики, резкие и идиотские в своём опьянении. Где были пьяные, там, скорее всего, был бар.

Пройдя несколько шагов по проходу, Баллиста осознал свою ошибку. Четверо гуляк и две проститутки плелись за догорающим факелом, который держал мальчишка-посыльный. Поворачивать было поздно, и Баллиста отступил в сторону, пропуская их.

Гуляки остановились, проститутки, хихикая, цеплялись за них. Вместе они намеренно перегородили переулок.

Мальчик поднял факел.

«Откуда ты взялся?» — спросил молодой и красноречивый человек. Гирлянда из лепестков роз сползла ему почти на один глаз.

Избегая зрительного контакта, Баллиста посмотрела на здание напротив.

«Фу, какой запах – бобы и кислое вино. Знаю таких, как вы, не лучше еврея. Ты тут водился с каким-то дружком-сапожником, уплетал варёную баранью голову и тарелку молодого лука-порея».

Штукатурка на стене обесцветилась и покрылась пятнами, как будто она была поражена паршой.

«Где твоё место? В какой синагоге ты ночуешь?»

Остальные захохотали.

Баллиста знал таких людей: молодых и богатых, живущих в трущобах субура, которые ради развлечения избивают прохожих.

«Что? Нечего сказать в свое оправдание?»

Баллиста отодвинулся от стены, отмечая, где стоял каждый член группы: связной справа, болтун спереди, его спутник, стоящий за ним, обнявшийся со шлюхой, двое других гуляк и последняя шлюха сгрудились слева.

«Говори громче, или я выбью тебе зубы!»

Баллиста тихо произнесла: «Это не обязательно должно кончиться плохо».

«Тебе так же будет, наглый ублюдок». Мужчина потянулся, чтобы схватить его. Баллиста вырвал факел из руки мальчишки и ткнул им в лицо нападавшему. С криком мужчина отшатнулся назад, столкнувшись с другом и шлюхой.

Ближайший гуляка слева бросился вперед.

Баллиста обрушила факел ему на голову, словно дубинкой. Первый удар сбил его на колени. От второго древко факела сломалось.

Связной сидел на спине Баллисты, царапая ему глаза. Опустив правое плечо, Баллиста скатился с него. Когда тот приземлился, Баллиста ударил его ногой в затылок. Юноша упал, даже не пытаясь смягчить падение.

У другого мужчины слева был нож. Баллиста не дал ему времени на раздумья. Ложный выпад вправо запустил нож в него. Баллиста схватил его за запястье, лишил равновесия и вывернул руку, пока тот не услышал, как она сломалась. Мужчина рухнул в канаву.

Трое упали, двое стоят, одна из них ранена. Обе шлюхи бежали. Одна кричала о помощи.

Двое участников гуляки, все еще стоявшие на ногах, стояли в нерешительности, одурманенные выпивкой, а также внезапностью и масштабом насилия.

«Вызовите городскую стражу!» — кричала одна из проституток.

Баллиста подняла нож.

Мужчина с обожженным лицом стонал, слегка покачиваясь.

«Дозор! Вызовите дозор!» — кричала шлюха на бегу.

Человек, которого он избил горелкой, пытался подняться.

Баллиста пнула его в рёбра. Он снова упал. Баллиста метко наступил ему на голову. «Положи человека на землю, — сказал однажды Максимус, — и ты сможешь дать ему немного кожи, когда захочешь».

«Достаточно», — невредимый гуляка протянул руки в мольбе.

Баллиста размахивала ножом, сгоняя их вместе.

«Ради богов, не убивайте нас».

«На колени!» Когда они замешкались, Баллиста подбодрил их, приставив нож к самому лицу.

«Это было всего лишь небольшое развлечение», — молодой пьяница говорил так, словно вот-вот расплачется.

«Дайте мне ваши кошельки».

Они торопливо их расшнуровали и бросили.

«И твоих друзей».

Они все еще стояли на коленях и исполняли его приказы.

«А теперь лицом вниз».

Брезгливые, даже в своем страхе, они пытались пасть ниц, как будто грязь каким-то образом могла не испачкать их одежду.

Неподалёку Баллиста услышала стук подбитых гвоздями сапог по мостовой, мужские крики и пронзительный голос шлюхи. Она нашла Городскую Стражу. Давно пора было уходить.

*

В районе, известном своей развратной жизнью, оказалось на удивление сложно найти бар или бордель. Целые ряды герметично закрытых магазинов и рабочих помещений.

Мясники и парфюмеры, цветочники и сукновальщики – все виды торговли – были обозначены вывеской, предназначенной для неграмотных, составлявших большинство их клиентов. Из-за всепроникающего смрада и больших банок для сбора мочи прохожих, стоявших снаружи, эта вывеска была совершенно бессмысленной для заведений, где сдавали одежду в чистку.

Улицы были пустынны. Из проходов доносились лишь слабые звуки – обрывки песен, взрывы смеха, внезапные крики. Время от времени раздавался лай собаки.

Иногда ему отвечали, и на какое-то время ночь наполнилась гневным лаем. Баллиста задумалась, который час. Высокие здания заслоняли луну и звёзды. Пекари ещё не работали, так что, возможно, только что

полночь. Если так, то по городскому календарю начались апрельские календы. Неудивительно, что бедняки, не имевшие ни изысканных водяных часов, ни какого-либо другого способа точного измерения времени в тёмное время суток, считали, что дни меняются с заходом солнца. Как бы то ни было, это был первый день апреля.

Если бы Баллиста не вмешался, к концу дня император был бы мертв.

Потеряв ориентацию в лабиринте субуры, Баллиста наугад бродил по улицам и переулкам. Заблудиться в центре города всегда было тревожно. Почему-то ему вспомнился отрывок из Фукидида. Триста фиванцев, затерявшихся во враждебном городе Платеи, бежали сквозь тьму и грязь дождливой безлунной ночи. Женщины и дети кричали, швыряя с крыш черепицу и камни. Вооружённые мужчины преследовали их. Фиванцы шли навстречу своей судьбе. Не самая благоприятная мысль.

Баллиста попробовал пройти по другому переулку. Там не было магазинов.

Наверху виднелись шаткие балконы, но на уровне земли были только глухие стены и закрытые двери многоквартирных домов.

Дальше виднелся прямоугольник жёлтого света. Одна из дверей была приоткрыта. Мужчина стоял снаружи и мочился в канаву.

Держа в одной руке пенис, в другой — дубинку, этот мужчина, очевидно, был привратником этого квартала.

Баллиста медленно и открыто шла к нему.

«Здоровья и большой радости», — сказал Баллиста.

«И вам». Слова были вежливыми, но тон — недовольным.

«Я заблудился, ищу ночлежку».

Уборщик подтянул штаны, поправил штаны. «В такое время ночи вы ни одного открытого не найдёте».

«У меня есть деньги, есть ли свободные комнаты в вашем блоке?»

Мужчина фыркнул: «Ты не местный».

Баллиста вытащил крупную монету из одного из кошельков, которые он отобрал у гуляк. «Как насчёт места под лестницей?»

«Здесь много фальшивых монет».

Баллиста передал его. Мужчина поднёс его к свету, внимательно изучил, а затем укусил.

«За такие деньги можно было бы купить что-нибудь получше, — наконец проговорил привратник. — Если бы не было глубокая ночь».

Баллиста достал ещё одну монету. «Эта тоже твоя, если будешь молчать. Если кто-нибудь спросит, ты меня не видел».

«За тобой гонится городская стража? Или ты ограбил какого-нибудь домовладельца или путника?»

«Недоразумение».

«Что за недоразумение?»

«На меня напали какие-то богатые юнцы. Я отдал всё, что мог. Думаю, они натравят на меня своих слуг».

«Наглые молодые ублюдки, — выплюнул мужчина. — Вечно устраивают беспорядки, думают, что могут делать с простыми гражданами всё, что им вздумается. Бандиты никогда таких не арестовывают, но мы с тобой выкидываем горшок на улицу, и они выламывают дверь — «Откройте, именем городской стражи!» — вышибают из вас дерьмо перед вашей женой и детьми, перед всеми вашими соседями и тащат вас в цепях».

«Тишина, как в могиле?» Баллиста дала ему вторую монету.

«Приносить и носить — удел старух. Я умею держать слова на замке. Тебе придётся подняться на два этажа; нижние этажи уже заняты».

Завязав бумажник, Баллиста поправил нож на поясе, просто чтобы показать мужчине, что у него есть оружие.

«Я уйду рано. Разбуди меня за час до рассвета».

«Контициниум — это время, когда петухи уже перестали кричать, но люди еще спят».

Мало что может быть более удручающим, чем интерьер дешёвой многоквартирки в субуре. Если вы к этому не привыкли, смешанные запахи сырости и плесени, грязи и нищеты душили. Всё

В воздухе стоял сильный запах вареной капусты и прогорклого масла. Поскольку все арендаторы игнорировали запрет на разведение костров и приготовление пищи, удивительно, что пожары не вспыхивали чаще.

Окон на лестнице не было. Уборщик одолжил Баллисте крошечную глиняную лампу. Масло, которое она горел, было вонючим и давало больше дыма, чем света. Тусклый свет освещал покрытые пятнами и трещинами стены. Пока Баллиста поднималась по неровной лестнице, скрюченные фигуры кряхтели и ёрзали под пролётами. Из-за спящей матери выглянул ребёнок.

Лестничная площадка на втором этаже была пуста. Две закрытые двери, хлипкие на вид и провисающие на петлях, вели в квартиры. Чем выше поднимался дом, тем менее комфортным было жильё. Наверху, на шестом или седьмом этаже, располагались мансарды, пригодные разве что для крыс, прямо под черепицей.

Пространство под следующими ступенями было неприятно запачкано запахом мочи и чужого совокупления. Нищему выбирать не приходится. Баллиста сжался в тесноте. Он свернул плащ, как подушку, и положил рядом нож. Привратник заметил кошельки на его поясе, и, возможно, он был не единственным в здании, кто испытывал искушение ограбить спящего.

Вытащив лампу, Баллиста попыталась устроиться поудобнее.

Ноги у него были слишком длинными для этого пространства, и ему пришлось высунуть их в коридор. Сон казался невозможным. В почти полной темноте он перебирал в памяти события, произошедшие в преторианском лагере. Скарпио сообщил преторианцам, что у городской стражи есть приказ об его аресте, и, конечно же, они попытались его задержать. Волузиана там не было. Знал ли префект претория об обвинениях? Если знал, то, без сомнения, был бы удивлён. Давным-давно Волузиан и Баллиста вместе сражались при Сполетии, в битве, которая привела Галлиена и его отца Валериана на трон.

Однако события той ночи подтвердили обвинения

Поджоги и убийства. Баллиста был не первым солдатом, взбесившимся в городе. Жизнь, полная насилия, могла привести к непредсказуемым последствиям. Долг преторианского префекта — поддерживать порядок на улицах Рима. Действия его людей не обязательно подразумевали, что Волузиан был причастен к заговору. Префект находился на Палатине, рядом с Галлиеном. Ни с одним из них сегодня вечером связаться не удалось.

Баллиста ёрзал, но утешение ему не давалось. Галлиен и его свита не покидали дворец, направляясь в Колизей, до третьего часа дня. Они шли по улицам, но, едва начав движение, попадали под охрану. Некоторые императоры были более сговорчивы, но Галлиен не желал, чтобы его беспокоили просители при пересечении города. Баллиста слышал, как он приводил в пример Марка Антония. Раздраженный просьбами, Антоний остановился, любезно улыбнулся, собрал написанные прошения в складки тоги и бросил их в Тибр. По крайней мере, Галлиен не приказывал страже избивать тех, кто осмеливался к нему приблизиться, как это делали некоторые тираны. Когда он добирался до самого Колизея, охрана была усилена. Император мог показаться подданным на Играх, даже подшучивать над ними через глашатая, но без разрешения никто не мог приблизиться к императорской ложе.

Это должно было произойти до того, как Галлиен покинет дворец. Как и в случае с таможенным постом у моста, Баллиста пытался использовать ритм римского дня. На рассвете сотни, а иногда и тысячи горожан толпились по узким улочкам, ведущим к Палатину, заполняли большой вестибюль и приёмную перед воротами. Под видом того, что все шли просто засвидетельствовать своё почтение, но каждый надеялся привлечь внимание императора, получить какую-нибудь милость или подарок. Если бы ему удалось затеряться в толпе, проскользнуть мимо преторианцев и попасть во дворец, он мог бы подкупить привратника, чтобы тот передал послание Деметрию. Греческий юноша, бывший секретарь Баллисты, был фаворитом императора и мог бы…

Обеспечить ему доступ к Галлиену. Что бы ни говорили о привычках императора, Баллиста знал, что в критических ситуациях Галлиен отбрасывал свою праздность и действовал молниеносно.

Несколько слов, и император был бы спасён. Несколько слов, и семья Баллисты осталась бы жива. Но сможет ли он пройти мимо стражи? Высокий и широкоплечий, со светлыми волосами до плеч, он выделялся в римской толпе, северный варвар до мозга костей.

Глаза Баллисты привыкли к рассеянному свету, проникавшему с лестницы от лампы привратника.

Известковая побелка на стенах имела бледный, шершавый оттенок. Ему нужно было скрыть свою внешность. У него не было сменной одежды, и с его ростом и телосложением ничего нельзя было поделать. Но вот с волосами было совсем другое дело. Даже под накинутым капюшоном плаща они были видны. Он выполз из своего убежища, сел, раскинувшись на полу, и поднял нож.

Собрав локоны в левую руку, он замер. Это оказалось сложнее, чем он думал. Среди его соплеменников длинные волосы были признаком знатного происхождения. Его династию так же часто называли, как длинноволосых Химлингов или Одинов. За все годы правления в империи он ни разу не изменил своей идентичности, отрастив волосы до плеч. Он откликался на разные имена, говорил на разных языках, но никогда не стригся коротко, как раб, как ничто.