Баллиста вышел из переулка и присоединился к кортежу. Он пробрался сквозь толпу новоиспечённых мужчин и женщин, чтобы встать позади тех, кто либо всю жизнь был свободен, либо чьё освобождение было отложено в далеком прошлом. Здесь, среди тех, чья связь с мёртвыми не была самой тесной, он не должен был выглядеть лишним. Его длинные растрёпанные волосы и тёмный плащ были ему к лицу. Последний был достаточно объёмным, чтобы скрыть очертания меча, который он отобрал у мага.

Его соседи тихо переговаривались: «Бедный старый Хрисанф. Хороший человек – только на днях он остановил меня на улице. Мы – просто ходячие мешки с воздухом. Мы хуже мух –

«По крайней мере, в них есть какая-то сила».

«Давайте подумаем о живых», — сказал другой. «Он получил по заслугам. Он прожил честную жизнь и умер честной смертью. На что ему жаловаться? Он начал жизнь без гроша за душой. Он был готов поднять что угодно из навозной кучи, даже если для этого придётся воспользоваться зубами».

«Все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Он был настоящим Мидасом».

«Назовите меня циником», — сказал третий. «У него был сквернословящий язык и слишком много слов. Он был не человеком, а просто источником проблем».

Баллиста подумал, что у мертвых было много поводов для жалоб, учитывая римские представления о загробной жизни. Души умерших, которых не похоронили должным образом, у которых не было ни единой монеты, чтобы заплатить

паромщик, будет вечно скитаться в страданиях. Те, кого, подобно Хрисанфу, живые должным образом обеспечили, предстанут перед суровым судьёй в подземном мире. Нечестивцы – убийцы, прелюбодеи, клятвопреступники, стяжатели и им подобные – будут приговорены к Тартару, месту огня, кнутов и криков. Апелляции не будет, и приговор не будет иметь конца. Остальные же отправятся в Аид, мрачный луг асфоделей, окружённый чёрными тополями и освещённый тёмными звёздами. Там они будут невнятно бормотать и порхать, как летучие мыши, достаточно разумные, чтобы негодовать и завидовать живым, но лишённые радости, удовольствия или удовлетворения. Лишь горстка праведников совершит путешествие на Запад, на Елисейские поля или Острова Блаженных.

Гораздо лучше принадлежать к одной из сект, которые считали смерть концом. Для них жизнь была лишь беспрестанным движением атомов в пустоте без цели и замысла. Душа была настолько хрупкой, состоящей из мельчайших частиц, что растворялась с последним вздохом.

Джулия выросла в семье эпикурейцев и искренне верила, что смерть – это не что иное, как возвращение ко сну. Баллиста хотела бы разделить её невозмутимость, но для него страх перед преисподней был равен страху перед небытием. Он всё ещё цеплялся за сказки своего детства. Если он погибнет в битве, сражаясь до последнего, не отворачиваясь, как трус, как ничтожество, девы-воительницы, возможно, отнесут его в чертог предка. Там он проведёт бесчисленные годы рядом с Одином-Всеотцом, пируя и согреваясь, в окружении товарищей, до последней битвы и гибели богов и людей.

Мысли о детстве будили Калгака. Старик был каледонцем. Баллиста никогда не спрашивал, что, по мнению Калгака, находится за великим водоразделом. В детстве это не приходило ему в голову, а когда он стал взрослым, времени, казалось, всегда хватало. Теперь он знал, что одна из страшных трагедий потери любимого человека — это незаданные вопросы, забытые истории.

Процессия достигла места назначения Баллисты. Слева от дороги здания отступили, открыв плац преторианского лагеря. Баллиста вышел из кортежа и пропустил вольноотпущенников. Один-два человека взглянули на него, и он сел на бордюр, словно вытаскивая камень из сапога.

Когда похоронная процессия ушла, Виа Тибуртина ожила. Извозчики защёлкали кнутами, животные побрели вперёд, и бесконечно повторяющееся ночное снабжение столицы возобновилось.

Баллиста прислонился к углу последнего здания, и всё в нём выдавало усталого путника, решившего на минутку отдохнуть. На другой стороне изрытой земли раскинулся лагерь, его высокие кирпичные стены, зубцы, башни и массивные ворота резко выделялись в лунном свете. Простые люди держались подальше от лагеря. Когда Баллиста впервые прибыл в Рим, здесь шла битва; ожесточённое сражение, когда горожане пытались взять штурмом символ своего угнетения.

Они потерпели неудачу, и преторианцы выступили с мечами в руках и сожгли целые районы города.

Примерно полвека назад этот лагерь стал ареной, пожалуй, самого позорного момента в долгой истории Рима. После убийства императора Пертинакса два сенатора стояли у подножия стен и боролись за трон. Жестами, указывая на пальцах суммы, которые они готовы заплатить за пурпур, каждый пытался склонить на свою сторону преторианцев.

Преторианцы существовали для защиты императора, но за ними числились бесчестные предательства и убийства тех, кому они принесли клятву. Ненавидимые плебеями, они были презираемы простыми солдатами. Избалованные и изнеженные, облаченные в изысканные военные доспехи, более подходящие для сцены, преторианцы каждый раз, сталкиваясь с легионами в битве, терпели поражение, сдавались или поджимали хвост и бежали.

Баллиста разделял презрение рядовых солдат и недоверие горожан. Но теперь он должен был доверить им свою жизнь. Преторианцами командовали два префекта.

Старшим был Волузиан, а его подчинённым был человек по имени Цензорин. Слава богам, что последнему было приказано возглавить отряд гвардии в Милане, чтобы присоединиться к полевой армии, собирающейся для сражения с Постумом по ту сторону Альп. Цензорин был известен Баллисте ещё с Востока. Хитрый, скрытный офицер, погрязший в обмане, Цензорин выжил и преуспел в гражданских войнах и при смене режима благодаря своевременному предательству и дезертирству.

Волузиан, оставшийся в Риме, сильно отличался от своего коллеги. Подобно Цинциннату из мифа, призванному от плуга на службу Риму, Волузиан покинул отцовское поместье где-то в глуши Италии и поступил на службу простым солдатом.

Мужество, природный ум и преданность обеспечили ему выдающуюся карьеру. Когда Галлиен сформировал протекторов – смесь телохранителей и коллегии старших офицеров, – Волузиан стал первым, кто был допущен в элитный отряд, которому было разрешено носить оружие в присутствии императора. Недавно Волузиан отличился в сражениях с варварскими ордами алеманнов в Милане и с войсками Постума в Альпах. Волузиан был человеком, на которого Баллиста мог положиться.

Баллиста побежал по плацу. Пыль клубилась под его сапогами. Над головой пронзительно кричала чайка. Странно было идти под открытым небом, в сине-белую ночь.

Он направился к главным воротам, где пылали факелы.

«Стой!»

Свет факелов освещал чеканную и отполированную броню и обнаженные клинки восьми преторианцев.

Баллиста остановился и распахнул плащ, показывая меч и нож на поясе.

«Назовите свое имя и род занятий».

Четверо преторианцев вышли вперед и окружили его.

— Марк Клодий Баллиста и я пришли навестить Луция Петрония Тавруса Волузиана.

«Ожидает ли префект вооруженного варвара посреди ночи?»

«Волузиан примет меня».

Центурион кивнул своим людям: «Возьмите его оружие и обыщите его».

Баллиста протянул руки вперед, пока они брали клинки и обхлопывали его.

«Отведите меня к Волузиану».

«Откройте ворота». Центурион отдал команду через плечо и повернулся к Баллисте. «Префект претория находится во дворце, но боги направили вас сюда. Префект городской стражи отдал приказ о вашем аресте».

Вооруженные люди окружили нас, и ничего нельзя было сделать.

«Вы двое отведите его в камеру. А вы отправляйтесь в театр Бальба и скажите Скарпио, что у нас есть тот, кого он ищет».

«Сюда», — преторианец не стал хватать Баллисту, но сделал почти учтивый жест.

Ворота с грохотом захлопнулись за ними.

Баллиста понимал, что ему нужно действовать до того, как они доберутся до камер. Если их запереть, побега не будет.

«Прошу прощения, сэр. Мы все знаем ваши военные заслуги».

Другой преторианец кивнул: «Должно быть, это ошибка, но они говорят, что ты убил несколько человек в Транстиберии и поджёг склад».

Баллиста споткнулся. Охранник слева протянул руку, чтобы поддержать его. Баллиста сильно ударил его в живот.

Второй стражник обернулся, его оружие было в невыгодном положении. Баллиста пнула его по яйцам. Слава богам.

преторианцы тратили свое время на исполнение церемониальных обязанностей или издевательства над мирным населением, а не на сражения.

До дорожки, ведущей к южной стене, было недалеко.

Когда оба мужчины упали, Баллиста побежал.

«Стража!» — Один из преторианцев опустился на колени и обрёл голос. — «Заключённый убегает».

Баллиста перепрыгивала через две ступеньки.

Из караульного помещения выбегал отряд преторианцев, таща на себе снаряжение.

На дорожке вдоль стены стоял человек. В темноте он не заметил Баллисту и с недоумением смотрел вниз на суматоху во дворе. Баллиста взбежал наверх. Когда преторианец развернулся, Баллиста схватил его, ударив плечом в живот. Гвардейцы навалились ему на спину. Баллиста, приземлившись на него, ударил его головой о каменные плиты.

«Там, наверху! На стене! Хватайте его!»

Стена была слишком высокой, чтобы с неё спрыгнуть. Снаружи, у её подножия, проходила Тибуртинская дорога. Как всегда, стояли повозки: одна, груженная амфорами, другая — бочками, третья — тушами.

Охранники топали по ступенькам.

Баллиста двигалась по боевой площадке, отчаянно оглядывая дорогу. Телега, нагруженная черепицей, стадо овец. Вот, наконец, повозка, полная сена. Баллиста взобрался на зубцы. Стражники топали по стене к нему. Еще мгновение.

Внизу была повозка. Баллиста прыгнула.

Через мгновение он приземлился на спину в мягкое сено.

«Что за...» Водитель обернулся. «Где, черт возьми...»

Баллиста подскочила и схватила его за шиворот.

«Прошу прощения», — Баллиста оттолкнул мужчину от борта.

«Остановите ублюдка!» — кричали преторианцы наверху. Они не хотели прыгать в полную силу.

доспехи. Баллиста их не винила.

Схватив поводья, Баллиста встряхнул их и с криком хлестнул ими по крупам двух ломовых лошадей.

Испугавшись непривычного порыва, лошади понесли. Минутное замешательство – и постромки так быстро потянули за собой телегу, что Баллисту чуть не сбросило с седла обратно в сено.

Пастух, шедший впереди, нырнул в укрытие, и его стадо разбежалось, блея от страха.

Лошади с дикими глазами, взъерошенные, неслись по дороге.

За считанные секунды они наводнили бы тележку с черепицей.

Слева была узкая улочка. Встав, Баллиста изо всех сил натянул вожжи. Лошади повиновались. Поворот был слишком крутым. Телегу занесло. Баллиста почувствовал, что она начинает крениться. Он перекинулся через заднюю кромку.

Катаясь по мостовой, теряя дыхание, он услышал грохот.

Поднявшись на ноги, с трудом набирая воздуха в грудь, он увидел развалину. Разбитая телега лежала на боку, обломки брёвен были разбросаны по тротуару, перекрывая улицу. Лошади, которых тащили за уздцы, с трудом вставали на ноги. Несмотря на порезы и царапины, к счастью, ни одна из них не выглядела серьёзно пострадавшей.

Зрители застыли, окаменев от шока.

«Остановите его!»

Никто не отреагировал на приказ преторианцев.

Баллиста пронеслась по сломанной машине, увернулась от пары овец и нырнула в узкую улочку, ведущую от виа Тибуртина.

И снова он побежал.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 11

Субура

Многоквартирные дома

БАЛЛИСТА СПУСТИЛСЯ В СУБУРУ. Хаос, оставленный им в преторианском лагере, задержал погоню. Насколько он мог судить, никому не удалось его преследовать. Казалось, он ускользнул, но теперь ему нужно было куда-то скрыться с улиц, скрыться от посторонних глаз, чтобы решить, что делать дальше. Лучшего места для укрытия, чем извилистые переулки и переполненные дома субуры, не найти. Там были гостиницы и гостевые дома. Было поздно, если их запирали на ночь, там были питейные заведения и бордели. Он отдал бумажник сутенера фокуснику, а меч и нож потерял в преторианском лагере, но всегда можно было раздобыть денег. А Баллиста с юности знал, что в субуре за деньги можно купить многое, не задавая вопросов.

Он свернул с главной улицы. Облупившиеся стены и сырая кирпичная кладка высоких многоквартирных домов сомкнулись вокруг него.

Субура, зажатая в низине между склонами Виминальского и Эсквилинского холмов, была плебейским районом. Бедняки жили в ветхих квартирах, построенных так плотно друг к другу, что, как говорили, соседи с верхних этажей могли пожать руки, перебираясь с одного балкона на другой через переулки. Обветшалые строения шатались.

Вверх, вопреки имперским строительным нормам. Их обитатели ютились в тесноте, часто целыми семьями в одной комнате, под протекающими крышами, за плохо пригнанными дверями. В большинстве многоквартирных домов была только одна дверь на уровне улицы. Они были смертельными ловушками, и угроза внезапного обрушения или пожара постоянно преследовала их жильцов.

Поэты осуждали субуру как рассадник разврата, пристанище преступников и проституток. Как и в большинстве стихотворений, в ней была доля правды, но она не отражала всей реальности.

Субура была домом для многих торговцев – кузнецов, сапожников, шерсточников – а также бесчисленных лавочников. Среди последних были те, кто продавал не основные продукты, а деликатесы и изысканные украшения. Самый изысканный рыбный соус и мягчайшее полотно можно было купить в субуре. А среди плебейских жилищ и мастерских располагались дома богатых. В основном римская элита строила свои дома высоко на семи холмах, ради видов, чтобы подышать свежим ветерком и подышать чистым воздухом. Но некоторые селились внизу, в субуре. Во времена свободной республики это, возможно, было проявлением товарищества с простыми людьми, для получения голосов. Теперь же, при императорах, выбор, вероятно, был продиктован более низкими ценами на недвижимость или удовольствием от лихих удовольствий прямо у порога.