«За границей, у берегов Свебского моря».

«Похоже, ты можешь справиться сам», — сказал лидер.

«Если это необходимо».

Лидер ухмыльнулся: «Пойдем выпьем».

«Пока я не побываю на Мульвийском мосту, у меня будет мало монет».

«Выпивка за наш счёт. Возможно, ты именно тот человек, который нам нужен».

Фессалийское убеждение, подумала Баллиста. Необходимость, замаскированная под выбор.

Их логово находилось неподалёку. Разбросанный комплекс из хижин, загонов для животных и загона для семи или восьми лошадей и мулов окружал двор с утоптанной землёй, где горел костёр.

пылающий под деревом в центре. Вокруг костра сидело ещё полдюжины мужчин.

Баллиста присела на корточки рядом с вождём. Мешок с вином передавался из рук в руки.

«Как тебя зовут, незнакомец?»

Баллиста соображала быстро.

«Публий Лициний Вандрад».

Имена соответствовали истории Баллисты. Первые два, вероятно, были взяты у правящего императора, когда ветерану предоставлялось гражданство после увольнения из вспомогательных войск, а последнее — при рождении, в слове «barbaricum».

Лидер кивнул. «Я Диомед».

Многие батавы и им подобные брали себе совершенно нелепые греческие и римские имена.

Две неряшливые женщины вынесли оливки, лепешки и сыр.

Баллиста была голодна и поела.

«Что вы думаете о египтянах?»

«Я никогда там не служил».

Диомед рассмеялся: «Тебе не обязательно туда идти, половина нильских отбросов уже здесь. Часть из них обосновалась по другую сторону лагеря; вероятно, чтобы быть рядом с большим храмом Исиды».

«Вы видите их повсюду, — сказал другой, — одетых в льняные одежды, несущих зажжённые лампы средь бела дня. Некоторые из их жрецов ходят, надев на голову маску собаки».

«Они говорят, что поклоняются странным богам», — сказал Баллиста.

«Чудовищща с головами птиц и крокодилов».

Притворное предубеждение могло бы создать некую мнимую связь с этими людьми. Он не смог бы пробиться сквозь десятерых из них.

«Это ещё не самое худшее, — сказал Диомед. — Каждый из них убеждён, что только тот бог, которому он поклоняется, достоин признания. Они не только отрицают наших богов, но и ненавидят богов друг друга. Там было два города, один

Поклонялись собакам и другим рыбам. Они устроили празднество: лица были разбиты в месиво, черты лица искажены, щеки рассечены, обнажая кости. Но поскольку не было трупов, которые можно было бы топтать, они считали всё это просто шуткой. Поэтому они схватили камни, некоторые взялись за мечи. Одного беднягу поймали. Его разорвали голыми руками и съели по кусочкам, сырым.

Все вокруг костра качали головами, глядя на такое варварство.

Баллиста распознал в рассказе искаженную версию одной из сатир Ювенала.

«А теперь они приносят сюда свои грязные чужеземные обычаи, — продолжал Диомед. — Людей они едят с удовольствием, но прикоснутся ли они к честной баранине или ягнятине? Лук или лук-порей есть — это какое-то безобразие».

Из шаткого укрытия в углу двора появился ещё один член банды. Он запер за собой дверь верёвкой и, довольный собой, подошёл.

«Хорошо провели время?» Остальные заговорщически улыбались.

«Она сказала, что ей никогда не было лучше».

«Моя очередь». Поднялся урод. «Покажи ей, на что способен настоящий мужчина».

Остальные захихикали, их лица, освещенные снизу огнем, стали демоническими.

Баллиста взглянула на зелёные ветви дерева. Они казались нелепыми, извращёнными окружающей нищетой.

Диомед коснулся его руки. Наклонившись вперёд, он принял заговорщический вид. «У нас тут хорошее дело».

Все питейные заведения и шлюхи в лагере отдают нам должное. Сборщикам тряпья и сортировщикам мусора нужна наша лицензия.

Городская стража нас не беспокоит, с тех пор как мы заплатили местной станции.

«В лагере много тысяч людей, — сказал Баллиста. — Дела, должно быть, идут хорошо».

Диомед пожал плечами: «Уже пару лет. Но теперь у нас возникла проблема».

«Египтяне?»

«Я сразу понял, что ты шустрый, как только увидел. Собачники сами себе проституток продают, пытаются вытянуть из других долю, переманивая всех наших клиентов.

На днях один честный человек послал их к черту. Он пошёл вдоль берега искать то, что выбросило на берег, и так и не вернулся. У него жена и сын; он очень любил этого парня, никогда бы его не бросил.

Баллиста отпил и ничего не сказал.

«Там много египтян. У нас есть двадцать хороших парней, все умеют обращаться с ножом и дубинкой. Но мне кажется, такой человек, как ты, опытный в обращении с мечом, не боящийся пустить его в ход, мог бы помочь переломить ход событий в нашу пользу».

«Некоторые говорят, что деньги — корень всего зла», — улыбнулся Баллиста.

«Что я получу?»

«Поделись с нами поровну. Четыре доли мне, две Титу и Марку, моим легатам, и одну всем остальным».

Присоединяйтесь к нам, принесите клятву, и я полагаю, вам будет положено двойная доля.

«Хорошее предложение, — сказал Баллиста, — но я не люблю торопить события».

Диомед бросил на него острый взгляд. Баллиста знал, что сможет выбраться отсюда только с разрешения главаря бандитов. Шансы десять к одному или больше были ничтожны.

Чтобы уйти, пришлось сменить тактику.

«Но это хорошее предложение. Мне нужно вернуть долг у Мульвийского моста. Когда вернусь, приму клятву».

У костра раздались аплодисменты, но не все они были искренними. Некоторые, вероятно, возмутились, что приезжему дали вдвое большую долю прибыли.

Диомед, однако, хлопнул его по плечу. «Мы, северяне, должны держаться вместе, да? Остальные ребята к тебе привыкнут. Знаешь что, до рассвета ещё несколько часов».

«Когда Маркус закончит, почему бы тебе не насладиться женщиной, которая у нас там есть?»

«Это, конечно, мило, но я только что был с проституткой на стадионе Домициана. Я уже не так молод, как был, может быть, завтра».

Один из бандитов расхохотался: «Завтра от тебя толку не будет».

Восковое лицо Диомеда плохо подходило для выражения эмоций, но глаза его блестели злорадным ликованием. «Жена одного из египтян сегодня утром выбрала дурной путь. Но мы цивилизованные люди. Когда она заплатит за ночлег, мы отправим её обратно к мужу». Диомед усмехнулся, обнажив маленькие острые зубы, похожие на крысиные. «Отправляй её по частям – я думал начать с носа».

Баллиста почувствовал тошноту, выпитое им вино превратилось в уксус в его горле.

«Или, может быть, её уши. Может быть, египтяне съедят её кусочек за кусочком».

*

Туман всё ещё лежал у самой земли. Скорее, он даже сгустился, призрачные щупальца извивались среди клумб, кустарников и нижних ветвей деревьев. Однако, подняв глаза, можно было увидеть ясные звёзды. К северу от лагеря парк Марсова поля, если не считать отдельных памятников, напоминал открытую местность. Высокий обелиск, воздвигнутый императором Августом в центре его ныне не существующих солнечных часов, возвышался над туманом. Взяв его за ориентир, хотя Баллиста видел лишь на несколько шагов вокруг, он без труда проложил путь на север и восток.

Отправляйте её обратно по частям. Жестокость людей была безгранична. Некоторые философы считали, что когда-то был тихий золотой век, время, когда имущество, города и власть ещё не развратили человечество. Для других дикость была врождённой, и только законы и цивилизация сдерживали зверя в человеке. Некоторые представители обоих направлений считали, что в

Пришло время, и грехи человечества побудили богов наслать огонь и потоп, чтобы стереть все с лица земли в катастрофическом катаклизме разрушения.

Отправьте её обратно по частям. Баллиста не имела к этому никакого отношения. Он не Геркулес, посланный на эту землю карать нечестивых и побеждать зло. Добравшись до Волузиана, префект мог отправить отряд преторианцев. Если они будут действовать быстро, то, возможно, успеют спасти несчастную женщину. Баллисту нельзя отвлекать. Если он не доберётся до Галлиена, его собственная жена умрёт. Скорее всего, Юлию подвергнут пыткам, почти наверняка изнасилуют, прежде чем убьют. Конец был бы немилосерден для Исангрима и Дернхельма. Похоть, воспламенённая красотой юношей, не смутила бы их невинность и юность.

Что могла перевесить неизвестная египтянка на весах против семьи Баллисты? Её судьба его не волновала.

Баллиста решил, что вскоре наткнётся на Фламиниеву дорогу, которая пересекала его путь. Он устал, действие вина давало о себе знать. Всё тело болело, рёбра ныли. Новые сапоги подошли лучше, но ноги были изранены. Ему следовало отдохнуть, прежде чем пересечь дорогу и отправиться в сады Лукулла.

Внезапно из тумана слева от него вынырнул деревянный забор. Он окружал яму. Баллиста сразу его узнал.

Он уже бывал у Алтаря Мира. Когда-то он был центральным элементом имперской пропаганды. В какой-то момент земля вокруг была поднята, и теперь, наполовину скрытый под землёй, он стал всего лишь местом пикников для зевак и диковинкой для провинциалов и любителей старины. Туманной ночью туда никого не заманишь.

Калитка в заборе была заперта на цепь, но невысокой.

Баллиста перекинула через свёрнутую тогу и полезла следом. Он спотыкался, спускаясь по склону. Над ним возвышалась южная стена памятника. Если она когда-то и была расписана, то века непогоды стерли её до голого мрамора. Полу-

В тумане мерцали памятные рельефы: замысловатые скульптурные изображения листвы – аканта и лотоса – увенчанные торжественной процессией мужчин в тогах и женщин в чопорных костюмах. Было четверо детей. Один, с длинными волосами варвара, вцепился в свисающий край одежды сурового римлянина. Матрона ободряюще положила руку на голову мальчика. В юности этот образ опечалил Баллисту. Он пробудил в нём заботу и любовь, которых не было в его жизни юного заложника в чужом городе.

Он обошёл храм с западной стороны и поднялся по ступеням ко входу. Над его головой Эней готовился принести в жертву свинью, а волчица вскормила Ромула и Рема. Внутри Баллиста прислонился спиной к стене, снял сапоги и укрылся тогой, словно одеялом.

Отправляй её обратно по частям. Он пытался выкинуть женщину из головы. Мысли были прерваны, они приходили и уходили непрошено. Пий Эней исполнял свой долг перед семьёй и богами. Ужасный хруст сломанной руки сутенера.

Его вой боли. Зверь, дарующий доброту беспомощным младенцам. Женщина в темноте, мужчины хрюкают на ней.

Рассказали ли они ей, что её ждёт? Эта утончённость жестокости могла бы понравиться Диомеду. Для Баллисты египтянин был никем.

Но, как и сказал Диомед, до рассвета оставалось еще несколько часов.

Баллиста сбросил тогу, с трудом натянул сапоги и, поднявшись на ноги, накинул тогу на плечи, словно плащ.

Однажды Калгак сказал, что для человека нет ничего хуже, чем проснуться и спросить себя, кто он такой.

*

«Как вы сказали, до рассвета еще несколько часов».

Диомед похлопал Баллисту по спине. «А что может быть лучше, чем провести время с выпивкой и в хорошей компании?»

Остальные разбойники были менее экспансивны.

«Твой дозорный спал», — сказал Баллиста.

«Бесполезный ублюдок», — Диомед повернулся к одному из своих людей.

«Выходите и надерите ему задницу. Эти египтяне, должно быть, подозревают, что их сучка у нас». Он жестом попросил одну из служанок принести ещё вина.

«Не для меня, — сказал Баллиста. — Мне понадобится здравомыслие».

На самом деле я думал, что женщина могла бы меня заточить, перед тем, что предстоит сделать на Мульвийском мосту.

«Он знает, что ты придешь, твой друг?»

«Не совсем. Но я знаю, что он придёт».

«Только то, чем ты поделился с друзьями, останется твоим навсегда».

Диомед сказал: «Было бы легче, если бы несколько из нас пошли с нами».

«Это касается и личного. Можно назвать это долгом чести. Ещё одно дело, которое мне нужно сделать самостоятельно, прежде чем я присоединюсь к вашему братству».

Лицо Диомеда было непроницаемым, словно у плохо сделанной статуэтки.

Странно, что люди, чуждые чести, все равно могли уважать это имя.

«Что касается совместного пользования», — Баллиста постарался казаться компанейским,

«Есть ли кто-нибудь с египтянкой?»

«Она нас измотала. Думал, пора, но угощайся, пока мы ее не зарезали».

Баллиста развязала узлы, удерживавшие хижину. Дверь была прочной, несомненно, украденной со стройки или купеческого двора. Само убежище было хлипким, сколоченным из разношёрстных досок. Окон не было. Внутри горела глиняная лампа. Пахло вином, потом и совокуплением. Женщина лежала на грязном соломенном тюфяке, обнажённая. Её шея, грудь и бёдра были в пятнах от пощёчин и покрыты царапинами и укусами. Она не смотрела на Баллисту, а смотрела в потолок. Баллиста запер за собой дверь.

Её взгляд был прикован к балкам, пока Баллиста сидела на том, что казалось кроватью. Она не вздрогнула и никак не отреагировала, когда он наклонился к ней.

«Не издавай ни звука».

Она не ответила, ее взгляд все еще был устремлен, возможно, на что-то отсутствующее.

Баллиста подумал, не помутили ли её разум страдания. Баллиста против своей воли обратил внимание на форму её груди, на большие, плоские соски. Философы, утверждавшие, что звериное начало – врождённое, были правы.

«Я пришел, чтобы вытащить тебя», — прошептал он.

Она посмотрела на него, по-видимому, не понимая.

«Когда я вернусь, не кричи, будь готов бежать».

Наконец она заговорила: «Тебя послал Гор?»

«Нет». Он понятия не имел, был ли Гор ее мужем или божеством.

«Тогда почему?»

«Я сам не уверен».

Баллиста подождал некоторое время, но, когда он вернулся к огню, его снова встретили неизбежными грубыми замечаниями по поводу краткости его визита.

«Мне нужно в туалет». Он потянулся, словно человек, у которого после интенсивной деятельности болела спина.

«Там, за коневодческими линиями, находится мусорная куча».