Противник выстроился по четыре человека в ряд. Но они были неподвижны.

В первом ряду красивый молодой офицер обращался к ним с речью. Баллиста видел, как он открывает и закрывает рот, как колышется его курчавая светлая борода. Слова терялись в шуме криков, лязге сбруи и цокоте сотен копыт, звенящих, словно наковальни.

Нет времени на контратаку. Противнику придётся принять их, замерев.

За мгновение до удара это случилось. Трудно заставить необученного коня ринуться в атаку. Гнедой уперся копытами, отказываясь. Баллиста уже наполовину забрался ему в шею. Другой конь врезался в него сзади. Гнедой потерял равновесие и завалился набок. Выронив щит, Баллиста попытался высвободить правую ногу из хватки седла. Гнедой рухнул на землю. Баллисту отбросило в сторону, его сапог оказался в нескольких дюймах от сокрушительного веса.

Нет ничего хуже, чем оказаться под упавшей лошадью.

Баллиста тяжело приземлился, согнувшись, дыхание перехватило. Копыта топали вокруг его головы. Здесь, внизу, грохот битвы был ошеломляющим, словно физическое нападение. С трудом поднявшись на ноги, Баллиста с трудом набрал в лёгкие воздух. Слава богам, кожаная петля на запястье не дала ему потерять Боевое Солнце.

Другие лошади упали, лягаясь и пытаясь подняться.

Те, кто стоял на ногах, скучали и толкались, с безумными глазами и обезумевшими от страха. Их всадники рубили друг друга, скованные неконтролируемыми движениями коней. Инерция фракийцев иссякла. Схватка замерла. В тесноте улицы только передние ряды могли дотянуться друг до друга. Те, кто стоял позади, были всего лишь зрителями.

Максимус и элегантный молодой офицер обменивались ударами. Тархон оказался в затруднительном положении против двух кавалеристов. Движения суанцев были неуклюжими. Он сражался слева…

Баллиста забыл, что Тархон недавно лишился первых двух пальцев правой руки.

Когда лошадь развернулась, её задняя часть ударила Баллисту в спину. Он упал на колени. И снова только ремень на запястье не дал ему выронить меч. Он извернулся. Всадник наносил удар ему в голову. Каким-то образом ему удалось поднять Боевого Солнца, чтобы поставить блок. Прежде чем нападавший успел выхватить оружие, Баллиста схватил его за руку с мечом.

Отбросившись назад, он своим весом выбил человека из седла. Кавалерист приземлился прямо на него.

Баллиста перекатился и обрушил металлическое навершие меча на лицо противника. Три удара, четыре. Не было времени добить его; Баллиста, пошатываясь, поднялся на ноги.

Тархон потерял меч. Извиваясь и вертясь, словно загнанный зверь, он отражал атаки щитом. Деревянные доски были расколоты и треснули.

Суаниане не смогли долго продержаться.

Двое всадников были сосредоточены на своей смертоносной работе. Ни один из них не заметил приближающегося Баллисту. Он схватил ближайшего за сапог, подтолкнул его вверх и перекинул через другую сторону своего скакуна.

Другой развернулся, но слишком медленно. Баллиста ударила его по бедру тыльной стороной руки, словно по имени Боевое Солнце. Крича, мужчина натянул поводья. Все мысли о сражении испарились, всадник направил коня на ожидающих позади солдат.

Выжидание и наблюдение истощают решимость любого войска. Оно изматывает нервы быстрее, чем сам бой. В разгаре боя нет времени думать о рисках или о соблазнительной возможности бегства. Поддерживающие ряды противника уже видели достаточно. Иногда достаточно одного человека, чтобы бежать, и паника распространяется, как лесной пожар по выжженному склону холма.

Улица превратилась в сцену разгрома.

Баллиста схватила поводья свободной лошади и вскочила в седло.

Молодой и сообразительный офицер не сдался. Несколько солдат всё ещё поддерживали его.

«Остановите его!» — крикнул Максимус.

«Нет!» — рявкнула в ответ Баллиста. «Всё кончено. Отпустите их».

Всегда оставляйте врагу путь к отступлению, иначе он будет сражаться до конца.

Максимус отступил назад, за пределы досягаемости меча.

Двое солдат увидели свой шанс и бросились вслед за своими товарищами.

Покинутый офицер огляделся по сторонам, словно не в силах осознать поражение. Затем он тоже резко развернул коня, вонзил шпоры и побежал.

«А теперь за ними!» — крикнул Баллиста. «Не дайте им перестроиться!»

Он пустил странную лошадь в ход.

У бегущих солдат появился шанс. Люди Баллисты их не догонят. Но в дальнем конце улицы, у моста, противник выставил пеший караул. Если бы они выстояли, всё это было бы напрасно.

Наклонившись вперёд, Баллиста погнал коня быстрее. Высокие здания по обе стороны улицы проносились мимо, словно размытые бледные стены и тёмные двери с закрытыми ставнями.

Столкнувшись с десятками своих несущихся всадников, стражники на мосту задумались о собственной безопасности.

Перерезав конские поводья, они вскочили на лошадей и повели отряд обратно через реку.

Почти у самого моста Баллиста вырвалась вперёд на несколько корпусов. Зачастую остановить кавалерийскую атаку было сложнее, чем начать её.

Баллиста откинулась назад, изо всех сил натянув поводья. Лошадь, отброшенная назад, остановилась.

«Стой! Построй меня!»

Баллиста повернул своего коня боком поперек улицы.

Стая надвигалась на него, словно волна. Если бы они не остановились, его бы сбили с ног, раздавили, сломали, как брошенную игрушку.

Он раскинул руки, как будто собирался физически сдержать погоню.

Копыта скользили, цепляясь за землю, пока солдаты натягивали поводья.

Одна лошадь, выйдя из-под контроля, объехала его.

Он унес своего беспомощного седока через мост. Но остальные замерли на месте.

Фракийцы ухмылялись, похлопывая друг друга по спине. Они выкрикивали оскорбления вслед отступающим врагам, издевались над своими, невольно бросившимися в погоню.

«Сорок из вас, кто ближе всего к мосту, спешьтесь».

Воодушевленные своей победой, пережив опасность и выжив, солдаты продолжили праздновать.

«Спешивайтесь сейчас же!»

По одному, по двое, а затем все вместе фракийцы спустились вниз.

«Каждый четвертый из спешившихся, уводи лошадей.

Остальные, блокируйте мост. Плечом к плечу, образуйте стену щитов.

Пока приказы выполнялись, Баллиста оглянулся туда, где остальные члены алы оставались на лошадях. Он увидел герб офицера, командующего эскадроном.

«Декурион, веди своих людей на юг вдоль берега реки.

«Закрепите любой другой мост, который найдете».

В суматохе отступления единственным офицером, которого Баллиста успел заметить, был Солинус. Его видели впервые после атаки.

«Солин, возьми эскадрон и удерживай все мосты на севере».

Всадник выглядел возмущённым. «Я должен остаться с основной частью моих людей».

«Вы будете подчиняться приказам или страдать от последствий».

Солин помедлил, а затем неохотно крикнул, чтобы его сопровождали.

Баллиста расшнуровал шлем и повесил его на луку седла. Он глубоко вздохнул и провёл рукой по волосам. Они были скользкими от пота и казались странными из-за своей короткости.

Всеотец, он пока не мог расслабиться.

«Статор, ко мне!»

Где, во имя Аида, гонец? Неужели он пал в бою?

«Сэр». Еще один старый солдат, судя по всему, ветеран, нашедший хорошо оплачиваемую должность, а не быстрый наездник.

«Регистрируй в городе свежего коня. Возвращайся к основной армии. Передай Галлиену, что Везонтион наш».

«Мы сделаем то, что приказано, и по любому приказу будем готовы». Ритуальные слова были произнесены без всякого энтузиазма.

Баллиста оглядел остальных и указал на нескольких наиболее многообещающих на вид солдат.

«Вы двое, сделайте то же самое. Золотой тому, кто доберётся туда первым».

Максимус подъехал к своему коню и протянул ему фляжку.

Баллиста выпил. Вино было неразбавленным, крепким. Он почувствовал, как оно обжигает горло.

«Как раз вовремя», — Максимус указал на другую сторону реки.

Длинная цепь повстанческой кавалерии, состоявшая из нескольких отрядов, находилась на дороге, ведущей вдоль берега к дальнему концу моста.

«И самое лучшее — мы все еще живы, даже старый Тархон».

Достав свою флягу, Максимус прошептал: «Твой человек Волузиан будет очень разочарован».

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТАЯ

Город Везонтио

Тринадцать дней до июльских календ

ВОЛУЗИАН СМЫСЛОМ ПРИКАЗАЛ РАБУ добавить ещё воды в вино. Он не хотел страдать похмельем на следующее утро. Императора эта мысль, похоже, не волновала. Галлиен пил из золотой чаши.

Ничто не было так распространено, как стекло, утверждал император. Какой бы сосуд ни был, его содержимое постоянно наполнялось. Фалернские и хиосские, лесбосские и цекубанские – целый список лучших вин со всей империи.

Галлиен никогда не пил двух чаш одного и того же вина.

Уединённый своей трезвостью среди шумного говора пьяных посетителей, Волузиан смотрел на костры двух армий. Две линии мерцающих огней растянулись по тёмной равнине. Неподалёку от реки и города стояли палатки императорских войск. Примерно в миле к западу располагались палатки мятежников. Волузиан подумал, не напились ли Постум и его старшие офицеры в ночь перед битвой.

Галлиен, как и следовало ожидать, распорядился превратить верхний этаж амфитеатра Везонтиона в роскошную трапезную. Во время игр этот этаж занимали женщины и рабы. При Галлиене всё было не по сезону. Молодые вина подавались круглый год, дыни – в разгар зимы. Расходы и приличия не имели значения.

Слуги в ливреях вышли убрать тарелки, и другой флейтист, участвовавший в соревновании, начал играть. Если можно так выразиться, он был даже хуже своего предшественника. Несмотря на всё своё пыхтение и сопение, выпученные глаза и раздутые щёки, он редко брал две верные ноты подряд. У него была огромная лысая голова, слишком большая для его тщедушного тела. Несколько жёстких волос стояли дыбом на его блестящем макушке. Своим топотом и прыжками он напоминал Волузиану безволосую обезьяну или, возможно, мартышку, которую приручили, обрили и обучили каким-то трюкам.

Разговоры перешли в гулкое бормотание на дальних кушетках. Галлиен смеялся. Большинство обедающих разделяли веселье императора, хотя насколько искренним оно было, судить было невозможно.

Слуга убрал со стола перед кушеткой, на которой возлежал Волузиан. Значительная часть еды вернулась на кухню нетронутой. Первое блюдо состояло из множества деликатесов, включая устриц, улиток и салата из рукколы и дикого кервеля. Хотя Волузиан любил изысканную еду, он ел умеренно, в основном ограничиваясь небольшим количеством курицы, сухим хлебом и салатом. Если накануне битвы принять целый арсенал афродизиаков, то уснуть будет сложно.

Браво!

Окончание выступления было встречено насмешливыми возгласами.

Если бы под рукой всё ещё была еда, её, возможно, швырнули бы. Никто ещё не был настолько пьян, чтобы швырять чашки.

Галлиен поднял руку, призывая к тишине.

Первый флейтист, шаркая ногами, присоединился к тому, кто только что закончил. Первый был выше ростом, но горбат и настолько же волосат, насколько лысый второй. Стоя у края императорского ложа, эта уродливая парочка выглядела напуганной, что вполне логично.

«Сам Радамант, судья Подземного мира, нашел бы затруднительным решить исход такого спора», — сказал Галлиен.

сказал.

Все возлежавшие, знатные и влиятельные люди империи, аплодировали остроумию и изяществу намека своего правителя на миф. Вежливые аплодисменты – на этот раз ирония не ускользнула от Волузиана. Как Радамант относился к усопшим, так Галлиен относился к присутствующим: оба выносили решения, не подлежащие обжалованию.

«Выбирать между ними практически нечего»,

Галлиен сказал: «Оба бездарны, обоих следует обезглавить, как Марсия».

На этот раз Волузиан не присоединился к смеху. Это упоминание ничего ему не говорило. В любом случае, префект претория имел репутацию человека суровой независимости, которому было необходимо поддерживать репутацию. Никто никогда не обвинял его в подхалиме.

«Победитель!»

Галлиен бросил флейтисту, который был ниже ростом, мешок с монетами и кожаный ремень.

Проигравший попытался сломать флейту о колено. Ему потребовалось три попытки. Затем он вытянул руки. Его победитель-карлик высоко поднял ремень и с силой ударил им по ладоням горбуна. Тот взвыл.

Теперь обедающие смеялись без умолку. Римская элита мало что получала больше удовольствия, чем унижения и страдания своих подданных. Если жертвы были уродами, это становилось ещё смешнее. Хотя Волузиан не разделял происхождения высокородных, он понимал их веселье. Гротески вызывали смех, особенно когда кто-то визжал от боли, а смех отгонял демонов. Любой крестьянин это знал. И в этом-то и заключалась проблема. Это развлечение подходило для скотного двора или трущоб вроде Субуры, но не для императорского двора.

Галлиен не был императором, каким был его отец, Валериан. Старый император никогда бы не взял с собой в поход шутов и мимов. Валериан едва терпел их во дворце. Префект претория выглядел…

злобно смотрел на него за столом, предназначенным для шутов. Он сидел рядом со столом Галлиена, на почётном месте.

Галлиену не хватало достоинства, необходимого для его высокой должности. Вместо сенаторов или высокопоставленных военных он предпочитал общество проституток и сутенеров, театральной сволочи. Он тратил время на сочинение стихов или бесконечные бессмысленные споры с философами. Деньги, которые он растрачивал, были предметом разговоров всего Рима. Колоссальная статуя на Эсквилинском холме; грандиозный портик на Марсовом поле: казалось, не было конца огромным и незавершённым строительным проектам, опустошавшим казну. Самым бессмысленным из всех был Платонополь. Какую выгоду могла извлечь Res Publica из затерянного города на Апеннинах, управляемого непостижимыми догматами давно умершего греческого философа?

Слуги торжественно внесли основное блюдо.