Две тёмные фигуры мелькнули к яркому, похожему на пещеру, входу в хижину, сверкая сталью в бледном свете. Вопли удивления и страха. Длинные тени переплелись, сцепившись. Раздался грохот и вылетел сноп искр, когда жаровня упала. Вспышка света, когда дверь в задней части укрытия с грохотом распахнулась. Фигура, бежавшая по белой тропе.

Баллиста карабкается на ровную землю. Убегающий стражник, не в силах замедлить шаг, яростно рубит мечом.

Баллиста нырнул под дугу клинка, а затем вонзил свой меч в бедро противника. Потеряв равновесие, одна нога подкосилась, стражник пробежал четыре, пять всё более неуклюжих шагов, а затем рухнул головой вперёд. Испанец добил его парой метких ударов в затылок. И всё было кончено. Только всхлипывал ветер.

Трупы сбросили со скалы, на которую поднялись их убийцы, а жаровню снова поставили вертикально.

В полуразрушенном сарае не было места для всех солдат. Баллиста поставил шестерых в пикет у дороги на дальней стороне, ниже линии горизонта. Им не пришлось бы там долго оставаться. Судя по высоте луны, до ложного рассвета оставался около часа. Остальные сгрудились в хижине.

Баллиста не мог успокоиться. Лицо и руки горели от падения, мысли были бессвязными и тревожными.

Он вышел и встал на холоде, его обдувал ветер.

К нему присоединился Максимус и передал ему фляжку.

«Старик Рикиар выживет, — сказал Максимус. — Доктор, возможно, не станет ампутировать. Если и будет, я видел много людей с одной ногой. Рикиар — крепкий парень. И, конечно, выглядел он неплохо, не несёт чуши больше обычного».

Баллиста отпил. Вино было неразбавленным, грубым и холодным, обжигая горло. Баллиста видел много раненых, крепких парней, которые нормально разговаривали и выглядели здоровыми, но потом их охватывала лихорадка, челюсти сжимались, и через несколько дней они умирали в мучениях.

«Я промыл рану вином». Иногда Максимус, казалось, понимал, о чём думает Баллиста. Они были вместе уже давно. «Он не хотел бы умереть старым и беспомощным, жалкой смертью».

«Нам нужно войти внутрь», — сказал Баллиста.

Испанцы стиснули пространство. Баллиста сидел, зажатый между Максимусом и трубачом. Он закрыл глаза, уставший как собака, но сомневался, что сможет заснуть.

Как бы ни была уродлива моя голова,

Скала, на которой покоится мой шлем...

В памяти Баллисты сохранились лишь отрывки из стихотворений Рикиара.

Давайте совершим смелые поступки,

Здесь перед закатом...

Завтра, внизу, в лагере, когда они спустятся с этой вершины, он побудит вандала прочесть и запишет строки. Его не столько интересовали стихи Рикиара, сколько хотелось сохранить что-то от своего товарища.

Казалось неправильным, что смерть заберет все.

Рикиар вырос в том же северном мире, что и Баллиста.

В детстве им говорили, что если воин погибнет в бою, его могут отнести в Зал Водена.

Всеотец, пировать и сражаться до конца дней. Баллиста часто сомневался, но всё ещё надеялся, что это правда. Здесь, в империи, странные мистические культы обещали своим посвящённым загробную жизнь. Христиане, похоже, были убеждены в телесном воскрешении, хотя их Рай казался унылым местом по сравнению с Валгаллой. И всё же это могло быть лучше вечности, бесплотного парения по холодным, чёрным лугам асфоделей, чего большинство римлян могли ожидать в Аиде.

Если все наконец вернутся к сну и тишине, то зачем беспокоиться?

Жена Баллисты, Джулия, была воспитана как эпикурейка.

Её вера была врождённой. Привлекательность этой философии была очевидной и притягательной. И всё же для Баллисты мысль о том, что мир продолжит существовать без его ведома, была чудовищной.

Мысль о Юлии вызвала у него тоску. Он не молодел: сорок три зимы – слишком стар для этих бесконечных походов. Он хотел вернуться домой. Не в родной дом своего детства на севере; пути туда не было. Всё, чего он хотел, – это уединиться на вилле жены на Сицилии. Юлия была там с младшим сыном. Баллиста был бы рад забрать старшего сына из Рима и присоединиться к ним. Всё, чего он хотел, – это провести время с женой и, после стольких лет разлуки, познакомиться с сыновьями.

Легкое прикосновение большого пальца к уху, и Баллиста проснулась. Это был один из элементов безмолвного боевого языка, выработанного воинами очага за годы.

«Почти рассвет», — сказал Максимус.

Баллиста, должно быть, спал недолго, но всё его тело болело. Максимус помог ему подняться, и он последовал за гибернианцем из убежища, ступая скованно, словно человек гораздо старше.

Воздух снаружи был таким чистым, а холод таким приятным, что дыхание перехватывало, словно он выныривал из прозрачной, кристальной воды. Солнце ещё не поднялось над вершиной на востоке, но небо над головой было чистым от облаков, сверкающим перламутром.

Ветер стих до тихого шепота. День обещал быть прекрасным.

Баллиста потянулся и огляделся. У подножия затенённого утёса плескалось небольшое чёрное озеро. На его берегах из ночи проступали крошечные очертания гостиниц, складов и храма. Тонкие струйки дыма поднимались от зданий – предвестник худших событий. Баллиста смотрел вниз, на поселение за перевалом, в тылу врага. Старый пастух заслужил свою награду.

На юге открывался вид. Зубчатые горные цепи отступали одна за другой, и самая высокая уже была покрыта золотом. По дну долины бледная дорога, по которой должна была появиться армия императора, змеилась и извивалась в затянувшемся мраке.

Далеко внизу раздался тонкий и неуловимый звук трубы. Острый, словно нож, край скалы закрывал вид на обороняющихся. Но склон горы обрывался к юго-западу, открывая вид на лагерь, из которого выступили Баллиста и его люди. Выстраивалась фаланга пехоты – слишком далеко, чтобы разобрать, какой именно отряд – готовая выступить навстречу невидимому врагу.

«Возможно, мы облегчим им задачу», — сказал Максимус.

«Лучше поторопитесь», — сказал Баллиста. «Поднимите людей, тихо».

«Не подпускайте их к горизонту».

Баллиста остался, снова глядя вниз на изолированную деревушку. Его намерения казались ему неправильными на каком-то первобытном уровне. Долг часто расходился с праведностью. Он думал о Джулии, младшем сыне и своей семье и надеялся, что никто, подобный ему, никогда не взглянет на их дом в далёкой Сицилии.

«Они готовы».

Баллиста не слышала возвращения Максимуса.

«Что мы здесь делаем?» — спросил Баллиста.

«Человек должен быть где-то».

Баллиста не ответил.

«Для своего народа ты — Дернхельм, сын Исангрима, потомок Одина, Несущего Смерть. Римляне знают тебя как тирана-убийцу, персы — как Насу, демона смерти. Отбрось свою совесть — будь тем, кого видят другие».

Хибернианец, читавший его мысли, нервировал. Правота Максимуса не помогала.

«Давайте покончим с этим», — сказал Баллиста.

Солдаты сняли плащи и обмотали ими левые руки, словно импровизированными щитами. Баллиста приказал четырём трубачам остаться. Они знали сигнал. Остальные последовали за ним к поселению.

Старый пастух не лгал. Тропа в этом направлении была широкой и лёгкой, и почти полностью скрывала от поселения у озера. Когда они добрались до людей на пикете, Баллиста отправил их обратно в хижину. Можно было и отдохнуть. Если бы всё пошло не так, шесть замёрзших и измученных мужчин мало что могли бы сделать, а с форой тропа, по которой они поднялись прошлой ночью, давала лишь слабый шанс на спасение.

Неподалёку от деревни тропа стала полностью видна снизу. Баллиста поднял руку, призывая их остановиться. Солдаты мгновенно присели. Некоторые приготовили еду и питьё, другие закрыли глаза. Эти испанцы уже бывали в неприятных местах.

Прижавшись к земле, Баллиста выглянул из-за последнего выступа. Храм оказался больше, чем казался с высоты. Он был построен из обтесанного камня и покрыт черепицей. Только фундаменты остальных зданий были каменными или кирпичными, а стены и крыши – деревянными. Он невольно подумал о том, сколько труда потребовалось, чтобы доставить брёвна в это безлесное место. Должна была быть какая-то причина, но он не знал, какая.

В любой момент солнце должно было подняться над горой. Времени на раздумья не было. Как раз когда он собирался двинуться дальше, дверь самой большой таверны распахнулась. Баллиста почувствовал, как у него замерло сердце. Отряд вспомогательных войск выдвинулся. Когда они построились,

У озера Баллиста насчитал чуть больше пятидесяти человек – вероятно, неполную центурию. Его оценка командира защитников возросла. Несмотря на натиск атак, организованных Волузианом всю ночь, офицер, командовавший проходом, сменил своих людей. В любой момент по крайней мере одна из его пяти центурий находилась вне строя, отдыхая в деревне.

Баллиста понял, что ему придётся изменить план. Несмотря на внезапность, его люди уступали противнику в численности более чем втрое. Они не могли штурмовать поселение. Сила должна была замениться скрытностью.

Отступив в укрытие, Баллиста отдал новые распоряжения. Он и Максимус пойдут дальше одни. Тархон останется здесь с людьми. Если суаниец увидит, что его товарищей схватили, он не должен пытаться их спасти. Вместо этого Тархон должен отвести остальных обратно на гребень и дать сигнал трубачам. Этого может быть достаточно.

Тархон был недоволен. Но, несмотря на всю свою хвастовство, суанец не был глупцом и осознавал необходимость.

Баллиста и Максимус натянули капюшоны плащей на головы, держа оружие в ножнах. Если бы их заметили, жители поселения могли бы принять их за двух стражников, стоящих на возвышенностях. Конечно, это само по себе привлекло бы внимание. Почему стражники возвращаются до смены? И, теперь подумалось: когда же следующий дозор появится на тропе? Баллиста старался выбросить подобные мысли из головы.

«Прекрасное утро для прогулки», — сказал Максимус. «Может, пойдем?»

Было трудно идти нормально, изображая безразличие. Теперь тропа была на виду. Любой из помощников у озера мог в любой момент поднять голову. Любой в поселении мог их увидеть. Уловку не обязательно было раскрывать.

Достаточно было бы, чтобы один человек задал очевидный вопрос: почему эти ленивые ребята покидают свой пост?

Мы привезем домой нашего лысого блудника; Римляне, заприте своих жен!

Максимус напевал старую походную песню легионов.

«Однажды я прочитал трактат одного философа, восхваляющий облысение», — сказал Баллиста.

«Конечно, философия — замечательная вещь, — Максимус удивленно покачал головой. — Не понимаю, почему невежды думают, что она не готовит человека к жизни».

«Тебе стоит этим заняться, когда мы вернемся на Сицилию».

Баллиста сказал: «Любая школа приветствовала бы человека с такой проницательностью».

«Я ничего не имею против лысого мужика. Но вот коротышка с лысым лицом — это другое дело. Агрессивные маленькие засранцы, наверное, потому, что все их называют коротышками и лысыми, постоянно трутся головой на удачу, как будто они какие-то уроды».

«Я вижу в тебе киника, последователя Диогена».

«Не очень уверен насчет всей этой публичной мастурбации и отсутствия денег».

Дорога привела их к задней части деревни.

Они свернули в переулок между гостиницей и конюшнями.

Сильно пахло конским навозом и гниющей пищей.

Слышно было, как конюхи, невидимые для глаз, работали в конюшнях.

Дверь кухни в гостинице открылась, и пожилая служанка выплеснула помои. Она взглянула на двух мужчин.

«Доброе утро, дорогой», — Максимус откинул капюшон.

«Не хотели бы вы приехать на конюшню и поскакать галопом?»

Некрасивая женщина посмотрела на него с молчаливым презрением, затем вошла, хлопнув дверью.

«Думал, она будет благодарна. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как у меня была женщина?»

«Вот это подойдет».

Между гостиницей и складом образовался узкий проход.

Деревянные карнизы были почти соприкасающимися, достаточно низкими, чтобы

В замкнутом пространстве стоял сильный запах мочи тех, кто годами пил.

Не говоря ни слова, каждый опустился на колени на грязную, влажную поверхность. Быстро, но без лишней спешки, они сняли с поясов трутницы. Баллиста сложил клочья сена на пропитанную маслом тряпку, взял огниво и кремень.

В коридор вошёл помощник, теребя штаны. Он кивнул им и начал мочиться на стену трактира, пока осознание неисправной ситуации не заставило его внимательно рассмотреть их.

'Что . . .?'

Максимус был на ногах.

Естественное желание засунуть член обратно в штаны расстегнуло вспомогательный механизм. Максимус повалил его на землю. Блеск стали. Сапоги забарабанили по грязи. Последняя конвульсия, и всё было кончено.

«Время нам не друг».

Максимус потащил труп глубже в проход.

Баллиста направил искры вниз, дул на них, пока не вспыхнули сначала сено, а затем тряпка. Поднявшись, он, чувствуя, как языки пламени уже обжигают волосы на тыльной стороне ладони, сунул зажигалку под карниз амбара. Там было совершенно сухо. Из него вырывались струйки дыма, пока Баллиста ждал, когда Максимус сделает то же самое с гостиницей.

«Пора идти».

Они достигли тропы и начали подъем, когда услышали первые крики тревоги.

Не сбавляя шага, они оглянулись. Над крышами обоих зданий поднимались огромные клубы дыма. Мужчины бросились к ним. Как бы они ни старались, им не удавалось одолеть их. Здания были охвачены пламенем.

Вероятнее всего, пожар будет распространяться.

Вот и закончились уютные постоялые дворы, которые Баллиста накануне обещал легионерам Тридцатого полка.

«Надеюсь, они выпустят лошадей».

Прежде чем Максим успел высказать свое мнение, в вышине, словно с небес, раздался медный звук труб.

Звуки катились по склонам, разносились по озеру, отдавались эхом от дальних вершин.

Ничто так не подрывало боевой дух солдат, как неожиданная угроза, и прежде всего страх, что враг обошел их с фланга и готов ударить в беззащитную спину. Трубы положили конец всем попыткам тушить пожары. В тот же миг вся дисциплина рухнула. Пока раненые ковыляли из каждого дома, хлынувший поток хлынул по дороге, прочь от перевала.