«Вы послали хороших людей на неоправданную смерть».

«Притворное отступление редко бывает убедительным», — сказал Волузиан. Преторианец взглянул на вершины.

«Теперь нам придётся атаковать одну за другой, изматывать их. Погибнет ещё много людей».

«Позволь мне поговорить с пастухом, — сказал Баллиста. — Посмотрим, есть ли другой выход».

В темноте старик резко остановился, и Баллиста врезалась ему в спину.

«Вот это место», — сказал пастух.

На склоне справа Баллиста едва различал едва заметную бледную линию тропы.

«Мы подождем здесь».

Весть тихо разнеслась по шеренге. Двадцать добровольцев притаились. Баллиста сел, прислонившись спиной к скале, и закутался в плащ. Холод был невыносимым.

Почти сразу же несколько человек захрапели. Люди считали, что способность спать в ночь перед боем — признак крепких нервов и мужества. Когда он стал старше…

Сорок три зимы – Баллиста усомнился в этом решении. Несколько раз ему приходилось пинками будить людей перед боем. Однажды, много лет назад, штурмуя поселение в Африке, он обнаружил двух защитников, завернувшись в одеяла и не обращая внимания на шум.

Страх приносил истощение. Сон был способом побега от ужаса. Возможно, некоторые мужчины верили, что никто не причинит им вреда, пока они спят, или, если причинит, то…

Ничего не знаю. Баллиста был уверен, что эти надежды беспочвенны. Оба человека в Африке знали, когда он их убил.

Баллиста прислонился спиной к камню. Всеотец, как же холодно! Мысли его снова вернулись к тому вечеру.

Пастух был общительным. Эта гражданская война ничего для него не значила. Да, он сказал остальным, что армия не сможет обойти перевал иначе. Но, конечно же, были козьи тропы. Остальные не спрашивали. Одна тропа вела из долины рядом с лагерем. Было начало сезона – ещё много снега – но несколько опытных альпинистов могли рискнуть подняться. Некоторые могли упасть, но жизнь никогда не была лёгкой.

Баллиста призвал добровольцев из вспомогательной когорты кантабрийцев. Их набрали в горах Испании. Он обещал им награды, словно они штурмовали городскую стену. Четырём трубачам предложили вдвое больше. Без них это занятие было бессмысленным.

Дождавшись темноты, они сняли доспехи и шлемы, отбросили щиты. Каждый был одет в тёмное, а лицо вымазано грязью. Тархон и четверо испанцев несли на плечах мотки верёвки. У Баллисты и Максимуса на поясах висели трутницы. Остальные, кроме трубачей, были вооружены только мечами и маленькими кирками, которые они использовали как инструменты для рытья окопов.

Когда небо померкло, они покинули лагерь. Если бы им повезло, их отъезд остался бы незамеченным защитниками. Во главе солдат Десятого легиона Ацилий Глабрион вёл вторую атаку вверх по склону, к перевалу. Можно было сказать много плохого о патриции, но он не был лишен физической храбрости. Волузиан намеревался…

Число врагов подсчитывалось путём череды атак в течение ночи. В промежутках лучники обрушивали на них град стрел. К рассвету вспомогательные войска, удерживающие дорогу, должны были быть истощены, а их ряды поредели. Что ещё важнее для Баллисты, нужно было отвлечь их внимание от его рискованной попытки обойти их с фланга.

«Пора идти», — сказал пастух.

Луна ещё не поднималась над вершинами, но её свет серебрил края облаков. Воздух у подножия скалы был ещё тихим, но высоко наверху ветер гнал облака по небу, словно рваные чёрные знамена.

Сначала тропа была прямой, с пологим склоном. Вскоре уклон увеличился, и она начала петлять по обрыву. Ширина тропы не превышала шага, иногда значительно меньше; местами она была припорошена снегом, который хрустел и скользил под ногами. Тем, кто шёл сзади, пришлось бы хуже, когда лёд превратился бы в твёрдый, скользкий.

Следуя примеру старого пастуха, Баллиста оперся рукой о скалу. В нарастающем лунном свете можно было видеть всё, что лежало внизу. Баллиста хорошо переносил высоту. В детстве вместе со сводными братьями он взбирался на скалы своей родины у Свебского моря.

Они собирали яйца морских птиц из их дальних гнёзд, иногда ныряя в глубины. Они шли на безумный риск. В молодости считаешь себя бессмертным. Теперь Баллиста посмотрел вниз лишь однажды.

«Лучше поползем», — сказал пастух.

Перекинув перевязь через плечо поверх плаща, чтобы ножны и саперная лопатка были надёжно закреплены на спине, Баллиста посмотрел вверх. Вершина казалась такой же далёкой, как и в начале пути.

Сколько времени они поднимались? Полчаса? Час?

Звезды были скрыты.

Подъём был медленным и мучительным. Руки Баллисты замёрзли, камни остро царапали промокшие колени его штанов. Неужели скала в Аиде, куда Сизиф запихнул свой валун, была тёмной и скованной льдом? По крайней мере, Баллисте предстояло совершить лишь один подъём. Пастух утверждал, что спуск по ту сторону был гладким и лёгким.

«Теперь станет труднее», — сказал пастух.

На мгновение Баллиста подумал, что это ирония.

Старик остановился. Баллиста незаметно для себя подняла луну над вершинами. Она светила ярко. Оглядев пастуха, Баллиста заметил разрыв в тропе. Шагов на двадцать тянулась отвесная, гладкая снежная поверхность. Снег осел там, где тропа проходила через низину. В лунном свете снег был почти синим.

«Я вырублю опоры, места, куда можно будет надеть ботинки». Пастух, не раздумывая, вышел и начал медленно разгребать снег маленькой киркой.

Ожидание могло быть хуже самого испытания. Часть Баллисты хотела, чтобы старик поторопился; часть желала, чтобы он никогда не заканчивал. Ветер подул по склонам. Он поднимал снежинки и бросал их в лицо Баллисте. Он продрог до костей и дрожал.

«Лучше бы было холоднее, — сказал Тархон. — Оттепель делает снег рыхлым и ненадёжным, как римская блудница. Подводит человека».

Тархон, родившийся и выросший на Кавказе, знал о горах всё. Баллиста пожалел, что суанец не поделился своими советами.

Ветер завывал. Время от времени он доносил до склона горы обрывки грохота боя на перевале.

Пастух слишком быстро закончил. Две линии маленьких чёрных дырок прорезали склон. С дальней стороны старый дурак жестом пригласил Баллисту пересечь дорогу.

Некоторые люди думали, что их боги слушают их молитвы. Христиане были убеждены в этом. Поклонники

Традиционные божества Рима тратили огромные суммы, пытаясь завоевать их благосклонность. Боги севера были менее сговорчивы. Воден Всеотец был предком Баллисты.

Почему-то он сомневался, что одноглазый смертоносец заступится за его потомка.

Баллиста нерешительно протянула руку и ухватилась за опору.

Он вонзил пальцы в слежавшийся снег и перенёс часть веса на руку. Зацепка не поддалась.

Дип-Худ, не покидай меня.

Он поставил ботинок на первую опору.

Поочередно, с мучительной медлительностью, Баллиста продвигалась по склону.

Ветер усиливался. Он трепал и рвал его одежду.

Ножны с саперной лопаткой в ножнах оттягивали ему спину, впиваясь в плечи. Несмотря на холод, он весь в поту.

«Почти приехали».

Старый пастух присел на корточки, словно дряхлый сатир, там, где тропа возобновлялась.

Всего в паре вытянутых рук от безопасности он уже нащупывал следующую опору, как вдруг та, что была под левым ботинком, поддалась. Пальцы Баллисты вырвало из хрупкой опоры. Он скользил. Отчаянно он цеплялся за снег. Склон становился всё круче. Он двигался всё быстрее, рыхлый мокрый снег уходил из-под пальцев.

«Кирка!» — раздался крик.

Баллиста чувствовал, как лопаются ногти на пальцах, царапая снег по несокрушимой скале. Вот-вот он рухнет в пропасть.

Острая боль от удара правого колена о выступающий камень. На несколько секунд падение было остановлено.

Лихорадочно, орудуя руками, словно лезвиями, он сгребал снег со скалы. Только гладкая чёрная скала. Его колено поскользнулось на крошечном выступе. Это была лишь минутная передышка. Затем его левая рука наткнулась на трещину. Не видя

как бы сильно она ни ранила его пальцы, он засунул их в крошечную щель.

Баллиста осторожно балансировал между двумя точками. Медленно и осторожно, насколько это было возможно, он потянулся назад через правое плечо. Плащ поднялся, запутавшись вокруг пояса. Наконец он отодвинул его, и кончики пальцев нащупали металлический наконечник кирки. Топор застрял в ножнах. Сжав онемевшую руку, он сжал её крепче. С невероятной осторожностью он высвободил его.

Что-то подсказало ему, куда ударить. Чуть выше и правее от него в камне виднелась тонкая трещина. Сталь звякнула о скалу. Осколки обожгли лицо. При третьем ударе кирка застряла намертво – третья опора, приковавшая его, словно Прометея, к месту пыток.

Он прижался щекой к поверхности. Каждый мускул дрожал, и он знал, что они не подчинятся ему. Так долго продолжаться не могло. В отличие от Прометея, ни один герой не вмешался бы, чтобы спасти его.

«Бери веревку!»

Он висел у него за спиной, покачиваясь на холодном ветру.

Инстинкт самосохранения подсказывал ему не ослаблять хватку.

«Мы можем вас вытащить».

Не думай, просто действуй. Но какой рукой?

Баллиста отпустила кирку. Когда давление ослабло, она упала. Она с грохотом и лязгом ударилась о скалы. Звуки длились слишком долго.

Ухватиться за веревку было одно дело; слегка наклониться со скалы, чтобы перекинуть ее через плечо, а затем дважды обернуть вокруг талии, потребовало больше силы воли, чем Баллиста мог себе представить.

Течение времени не было постоянным. Он держал верёвку –

Никакая сила, ни человеческая, ни божественная, не могла ослабить его хватку; они тянули, а его сапоги шаркали. Не прошло и минуты, как он, казалось, упал, как он уже лежал ниц на козьей тропе.

«Конечно, но ты стал ужасно тяжелым», — сказал Максимус.

«Когда мы спустимся с этого холма, я сокращу объемы твоего кормления».

«Иди на хер и ты», — сказал Баллиста.

«И это будет вся благодарность, которую получим я и Тархон?

После того, как мы пробирались по снегу, словно козерог или кто-то в этом роде, рискуя своими драгоценными шеями и чуть не заработав себе грыжу.

Со странным отеческим жестом житель Хиберна наклонился и поцеловал Баллисту в лоб.

Кстати, у тебя на лице изрядно облезла кожа. Ты потеряла привлекательность, и тебе лучше привыкнуть к детским крикам и бегству от тебя.

Остальные подошли, связанные вместе. Баллиста смотрел с ужасом и заворожённостью. Он дрожал от страха; даже обхватив себя руками под плащом, он не мог облегчиться. Они были похожи на чёрных насекомых, ползающих по листу папируса. Казалось несправедливым, что ни один из них не поскользнулся и не упал.

Они немного отдохнули, растянувшись вдоль тропы.

«Уже рассвет», — сказал пастух. «Тебе пора идти».

До вершины осталось совсем немного».

«А вы не знаете, есть ли там наблюдатели?»

Старик покачал головой, услышав тупость Баллисты. «Я же тебе говорил: прошлой осенью они послали сюда пару солдат. Когда выпал снег, они перестали. После оттепели больше не посылали, но когда прибыла твоя армия, они, возможно, передумали».

«Но не больше двух?»

«Я был твоим проводником, я не прорицатель, — старик встал. — Я пойду, со своими деньгами».

Баллиста снял с пояса кошелёк. Чудом тот не порвался при падении. Кошелёк был маленький, монет было мало, но они были золотые. Это было такое богатство, что пастух не увидит за несколько жизней.

«Ты действительно собираешься вернуться на этот путь?»

«Безопаснее, чем оставаться здесь с тобой». Кошелек был спрятан вне поля зрения. «Сначала этими горами правил Галлиен, потом Постум – завтра, возможно, снова будет Галлиен. Знаю только, что сборщики налогов заберут лучшее из моих стад».

Баллиста прислушалась к уходу пастуха. Звуки быстро стихли. С перевала дул порывистый ветер, завывающий над вершиной и вокруг неё. Если бы наверху были стражники, крики и грохот падающей кирки могли бы до них долететь.

«Без сомнения, мне лучше пойти первым», — сказал Тархон. «Тебе не везёт на этом холме».

Баллиста не стала спорить. Тархон и Максимус проскользнули мимо.

Последний подход был легким, тропа шла под уклон почти параллельно гребню.

Тархон поднял руку, останавливая колонну. Он прополз вперёд и выглянул.

Облака мчались по луне. Из невидимой битвы на перевале доносились отдельные звуки. Они возникали без предупреждения, поразительно громкие, а затем исчезали, оставляя лишь завывание ветра.

Тархон вернулся. Дернув большим пальцем через плечо, он поднял два пальца. Он указал на Максимуса и себя, затем повторил движение большим пальцем. Последним его безмолвным приказом было жестом приказать Баллисте и солдату позади него подняться прямо наверх, отрезав путь к отступлению, в то время как остальные оставались на месте.

Не имея причин для промедления и не испытывая явных угрызений совести по поводу предстоящего ему смертоносного дела, Тархон вернулся тем же путем, каким пришел, а Максимус следовал за ним по пятам.

Склон наверху был не таким уж крутым и не намного выше роста двух высоких мужчин. Было много опор.

Несмотря на это, Баллиста осторожно поднялся. Ни он, ни испанец не издали ни звука.

Вершина была плоской. Тропа, блестящая в лунном свете, шла от дальней стороны и вела к грубому укрытию у подножия холма.

Крайний край справа. Хижина наполовину обрушилась, крыша провисла, а одна стена исчезла целиком. Свет от жаровни лился наружу. Он отбрасывал две сгорбленные тени часовых, жмущихся к её теплу.

Баллиста не смотрел прямо на свет, желая сохранить ночное зрение. Кроме полуразрушенного здания, на вершине не было никакого укрытия. Он положил руку на руку своего спутника, давая понять, что им следует оставаться на месте. Баллиста вытащил меч из ножен, всё ещё висевших у него на спине.

То, что произошло дальше, имело оттенок нереальности, словно это было некое порождение адского царства, вызванное в театре.