«Вы бессердечные трусы! Мы ваши братья! Вы не можете просто…» Слова оборвались.

Тархон стоял над мертвецом с клинком в руке.

«Он только что убил его!» — сказал Эприус. «Хладнокровно разделал его!»

«Таков был мой приказ», — сказал Баллиста.

Десять пар испуганных глаз смотрели с одеял вокруг костра.

«Если вы предупредите врага, мы все умрём». Баллиста, собравшись с духом, по очереди оглядел каждого раненого. «Утром они примут вашу капитуляцию».

«Мавры? Да на хрена им эти дикари?» — сказал один из раненых. Несмотря ни на что, мужчина говорил тихо.

«Тогда шансы будут выше, чем если бы они штурмовали холм сегодня ночью. В темноте и неразберихе их офицеры не смогут ничего контролировать».

Никто из раненых не произнес ни слова, их молчание было красноречивым обвинением.

«Сердце и мужество. Долг суров». Эти банальности прозвучали пустым звуком даже для самого Баллисты.

«Мы знали, что он нас убьет», — сказал на родном языке эмесинец со страшной раной в грудь.

«Я всегда говорил, что он кровожадный ублюдок. Все северные варвары одинаковы».

«И ты не ошибся», — ответил Баллиста на том же языке. «Ты забываешь, что я много лет служил на Востоке».

«Правда ли, что у тебя была любимая наложница персидского царя после того, как ты победил его при Соли в Киликии?»

«На войне происходят странные вещи».

«Мужчина может умереть счастливым после наложницы Царя Царей». Эмесинец закашлялся. Это открыло его рану.

Баллиста пошёл перевязывать повязку. Лучник отмахнулся. «Нет смысла, я не продержусь эту ночь. Впрочем, выпивка скрасит ожидание».

Максимус откупорил фляжку и подал ему.

«Деньга за бритье кажется бессмысленной. Может быть, дать одну паромщику?»

Баллиста снял с пояса кошелек и торжественно раздал каждому по монете.

«Тихо, ребята», — Баллиста перешёл на армейскую латынь, чтобы все поняли. «Долгая вахта окончена».

Больше ничего нельзя сделать».

Краткий крик, похоже, не дошел до врага.

Их лагерь был таким же, как и прежде. Возможно, с наступлением ночи люди стали реже перемещаться, на время заслоняя свет костров.

Люди Баллисты были слишком заняты, чтобы размышлять о ситуации. В двух эскадронах было около пятидесяти солдат. Пять пар шли впереди, один из двух декурионов с ними, наблюдая за движением со стороны вражеского лагеря. Ещё десять лучников были на тропе, охраняя лошадей. Остальные поддерживали по три костра каждый. Это была тяжёлая и однообразная работа – рубить и таскать дрова в темноте. Другой декурион подгонял их.

Было жизненно важно поддерживать огонь таким же мощным и ярким, как будто вокруг каждого находится по восемь человек – важно было иметь необходимое количество. Если предположить, что противник запоздало разгадал уловку Луция Прокула, он хорошо представлял себе численность колонны.

Ещё через полчаса, где-то в начале третьего часа, они могли позволить огню начать угасать. Только тогда они могли попытаться ускользнуть и скрыться.

Ожидание было тяжким. Баллиста испытывал искушение помочь солдатам разжечь костры, но не мог оторвать взгляд от мерцающих огоньков, разбросанных по покрывалу тьмы у подножия холма.

Тяжёлое положение раненых вызвало в памяти старые неприятные события. Брат Ацилия Глабриона был не единственным, кого Баллиста вынужден был оставить в Арете. Мамурре было труднее расстаться, и не только потому, что он был другом. Мамурра находился в контрподкопе, вырытом под стенами, чтобы перекрыть персидский осадный туннель. Если бы Баллиста не приказал обрушить вход в подкоп, персы хлынули бы толпой и захватили город.

Баллиста оставил Мамурру в погребении. Скорее всего, Мамурра был ещё жив. Он оставил своего друга умирать: быть убитым персами, или раздавленным рухнувшей крышей, или – что самое ужасное – умереть голодной смертью в одиночестве во тьме.

Иногда, когда сон покидал его, он представлял себе, что Мамурра, вопреки всем обстоятельствам, выжил. Эта мысль не приносила утешения. Если бы роли поменялись, Баллиста

хотел бы отомстить другу, который бросил его на произвол судьбы.

Месть была долгом. Мысли Баллисты невольно следовали своим путём. Калгак был мёртв, а его убийца жив. Баллиста не отомстил за Калгака. Почему-то на этом склоне Галлии казалось невозможным, чтобы Баллиста когда-либо выследил Гиппофоя. В маловероятном случае, если бы он добрался до Альп, как, чёрт возьми, он мог надеяться найти хотя бы одного человека среди миллионов, населяющих империю?

«Третий час, — сказал Максимус, — и все хорошо».

Баллиста посмотрела на луну. Хиберниец был прав. Пора было уходить.

Они приказали мужчинам отойти от костров, вернуться и ждать с лошадьми. Затем они пошли и вызвали пикеты.

Баллиста бросил последний взгляд на вражеский лагерь. В этот момент он услышал обрывок музыки – голоса и флейты. Она исчезла прежде, чем он успел уловить мелодию. Марк Антоний слышал музыку, когда его бог покинул его. Баллиста отогнал эту мысль. Это была всего лишь игра акустики, отголоски какого-то позднего празднества, эхом отдававшиеся на склоне холма.

Они забрали Тархона и Эприя. Баллиста попрощалась с ранеными, пожелав им удачи. Больше сказать было нечего.

Они виновато вышли из круга света.

«Драко», — сказал Эприус.

«Оставьте его», — сказал Баллиста. «Он белый в свете пожаров. Они могут заметить, что он исчез».

«Потеря стандарта — худшая примета».

Баллиста молча обдумала это.

«Если я откажусь от него, как его носитель, мой демон обратится против меня».

«Приведи дракона».

Полжизни, проведенной в армейских лагерях, заставляли тебя уважать суеверия их обитателей.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Юго-западнее города Толоса, Аквитания. Одиннадцать дней до августовских ид.

Тропа от лагеря в горы была твёрдой и каменистой. Не было никаких следов движения основной колонны. Ни помёта, ни даже следов копыт в бледном лунном свете. Там, где тропа впервые разветвлялась, их ждал один из разведчиков Фабия, чтобы показать им путь.

Двигаясь дальше, они начали натыкаться на обычный мусор, оставляемый кавалерийским отрядом на марше: брошенную флягу, сандалию, сброшенную конем солдата, сломанные части сбруи, кучи конского навоза, человеческие фекалии.

Баллиста спустилась и подняла пару обломков оборудования.

Они пошли шагом. Хотя звуков погони не было слышно, трудно было удержаться и не пришпорить коней. Приходилось сдерживать порыв. Если лошадь спотыкалась во мраке, если хромала, замены не было.

Когда тропа разветвилась во второй раз, Баллиста объявил короткую остановку. Он бросил бегемота там, где тропы расходились, и бросил флягу в сторону, по которой они не собирались идти. Вряд ли это надолго задержит врага, но каждая секунда могла быть на счету.

Около полуночи они подошли к основной колонне.

Баллиста был в седле уже три часа. При обычных обстоятельствах он ожидал бы быть примерно в пятнадцати милях от лагеря. Но в темноте

холмов, они вряд ли преодолели столько же. Где-то по пути Фабий обнаружил пастушью хижину. Её обитатель, привязанный к мулу, теперь служил им не слишком охотным проводником. Они напоили лошадей из фляг и продолжили путь сквозь ночь, и звёзды были единственными свидетелями их побега.

Рассвет застал их усталыми, выходящими с холмов на широкую равнину. Они разбили лагерь у ручья. Пока все, кроме пикетчиков, спали, Баллиста расспросил пастуха.

К северу находилась деревня. До неё нужно было идти два часа пешком. Оттуда грунтовая дорога шла на северо-восток, в Толосу. Этот крестьянин никогда не забирался так далеко. Хотя его опыт ограничивался всего лишь дневным переходом, пастух знал, что горы Чебенна находятся на значительном расстоянии, далеко за Толосой.

Баллиста неверно понимал географию. Высокогорье, которое они покинули, представляло собой выступ Пиренеев, а не предгорья Кебенны. В этом и заключалась проблема маршрутов. Они показывали города и посёлки, дороги, которые их соединяли, точно указывали расстояние, которое нужно было пройти. Однако это были всего лишь абстрактные схемы, не отражающие реальную топографию. Как только вы сходили с обозначенных дорог, вы терялись. Римские армии веками вели кампании на востоке, но, не следуя по Евфрату или Тигру, раз за разом сбивались с пути. В Германии дело обстояло гораздо хуже. Великие реки лежали поперек пути наступления, и римские войска постоянно блуждали в тумане неизвестности.

Тем не менее, Баллиста не ожидал, что его так постигнет неудача в самом сердце империи. Удивительно, что римские землемеры могли чертить точные планы земельных наделов вокруг города – с указанием размеров каждого луга и виноградника, причём в правильном месте – но им никогда не приходилось составлять карту, которой могла бы воспользоваться армия.

Баллиста проспал четыре часа. Затем Максимус разбудил его и приказал трубачам трубить побудку. Пока животных кормили, офицеры составляли утренние доклады.

В неизменной рутине было что-то утешительное.

Ни один человек не пропал без вести, но ночью десять лошадей и четыре мула сломались. Хотя почти половина обоза погибла в засаде, оставалось более сотни мулов и почти пятьдесят запасных лошадей. Были выделены новые лошади, перераспределены грузы, а те животные, которые не могли продолжать путь, были отпущены на свободу. Большинство из них выздоровели. Некоторые местные крестьяне возблагодарили богов за их неожиданную щедрость.

Мужчины съели свой паёк. Костры не разжигали. Они грызли сбрую и холодный бекон, пили кислое вино. Через час после того, как лошадей накормили, прозвучал сигнал о сапогах и сёдлах.

Фабиус шёл впереди. К тому времени, как голова колонны достигла деревни, начальник разведки отпустил пастуха и забрал несчастного торговца. Новый проводник громко заявлял, что никогда не был в Толосе. Деревенские жители, радуясь, что это он, а не они, клялись, что он лживый мерзавец, регулярно ездящий по этому маршруту.

«Компания», — сказал Максимус.

Над далёкими холмами позади них висел туман. Возможно, это был дым. Сказать было невозможно.

«Ты уверен?» — спросил Баллиста.

«У меня хорошее зрение, но я не волшебник. Остальные холмы видны».

«Как далеко?»

«Может быть, миль десять».

Баллиста подозвал Фабия, объяснил, что именно должен найти разведчик, а затем отправил его вперед.

«Натяните подпруги и приготовьтесь сесть в седло».

Баллиста вскочил на Бледного Коня. Он ласково поговорил с мерином, пока мужчины готовились.

«Постройтесь в седла. Колонна по четыре. Приготовьтесь к маршу».

Лошади разогрелись после утренней работы.

«Съезжай».

Они рысью двинулись по проселочной дороге в Толосу.

* * *

Баллиста лежал на берегу реки, там, где ивы спускались к воде. Сквозь листву он видел, как дорога пересекала реку вброд примерно в полумиле от него.

Рядом с ним стояли Максимус и Тархон. На них не было ни шлемов, ни доспехов, ни чего-либо, что могло бы отражать солнечный свет. Высокие камыши вдоль берега ручья служили дополнительным укрытием, а их кони спрятались вместе с Эприем в глубине рощи.

Фабий нашёл идеальное место. Это был второй небольшой ручей, который они пересекли. Первый проходил по открытой местности, с слишком крутыми склонами.

Максимус жевал вяленую говядину, Тархон неспешно плел тростник. Всё, что угодно, лишь бы скоротать время. Баллиста же лежала неподвижно, ожидая. Если что-то пойдёт не так, если они не вернутся, колонну возглавит Ацилий Глабрион. Баллиста мог бы оставить это Фабию, но что-то заставило его увидеть всё самому.

Ветви ив тихонько покачивались в ручье.

Крестьяне по всей империи верили, что у деревьев есть душа.

В рощах, где обитали образованные мыслители, обитали нимфы и другие сверхъестественные существа. В полуденную жару можно было потревожить спящего сатира. Солдаты Суллы поймали одного и доставили его полководцу. На севере были священные леса, и Баллиста не нашёл в этом ничего странного. Он молча вознёс молитву неизвестному божеству этой ивовой рощи.

Максимус коснулся руки Баллисты и указал. Маленькие серые силуэты двигались по земле с юго-запада. Приближаясь, они стали…

на отдельных всадников. По своему обычаю, мавры не придерживались чёткого порядка. Каждый направлял коня туда, куда считал нужным. Из-за этого было трудно оценить их численность. Однако это были всадники с тыла, и их было не более нескольких десятков.

Их пони были маленькими, чахлыми и уродливыми. Тем не менее, они бежали с невероятной скоростью. Вскоре вожди были у реки. Они вели своих пони через брод, давая им напиться по пути. Поднявшись рысью на ближний берег, они рассредоточились, прошли пару сотен шагов и остановились. Некоторые изучали след, другие оглядывались по сторонам. Они были настороже, но не подозрительны.

На дальнем, западном берегу росло лишь несколько отдельных деревьев. Все трое мужчин увидели приближающегося мавра. Они не двинулись с места и не издали ни звука.

Мавр остановился на краю обрыва. Его тёмное, свирепое лицо всматривалось в рощу. Когда он повернул голову, длинные чёрные косы взметнулись по его плечам. Как и многие представители его расы, он ехал без седла, уздечки и поводьев. Сидя на подтянутой попоне, он управлял своим конём одним лишь хлыстом. Он похлопал по крупу пони, и тот, уверенный, как кошка, спустился с обрыва.

На середине ручья прикосновение к плечу остановило пони.

Голова его тут же опустилась, и он лакал воду, бурлившую вокруг его ног. Мавр приподнялся на одной руке, другой рукой он приподнял свою грязную, грязно-белую тунику.

Он мочился, не спешиваясь. В отличие от степняков, у кочевников Северной Африки, очевидно, не было запрета загрязнять проточную воду.

Поправив одежду, мавр вернулся на место. Он щёлкнул языком по щеке. Голова пони поднялась, с усов капала вода. Мавр снова издал звук, и пони двинулся вперёд. Он направлялся прямо к спрятавшимся наблюдателям.