«Ты уверена?» Она надула губки, понимающе и озорно.

«Другие мужчины с радостью послужат. Вам не следует быть связанными своей суровой северной моралью».

«Спасибо, это был приятный вечер».

Витрувия рассмеялась: «Это могло бы быть и приятнее».

Она встала с дивана. Казалось, она не была раздражена.

«Ты странный человек, Марк Клодий Баллиста».

* * *

Баллиста лежал на походной кровати в своей маленькой кожаной палатке. Он чувствовал себя расстроенным и глупым.

При свете маленькой металлической лампы он огляделся. Его доспехи и шлем стояли на подставке у зашнурованного входа; дорожный сундук; складной табурет; его пояс с мечом и горшок для...

пописать возле кровати: ничто не отвлечет его от мыслей.

Её откровенное ухаживание могло быть следствием её попытки склонить его к измене – соблазна или возможности насладиться удовольствиями, которые он мог бы получить, если бы перешёл к Постуму. Лишённые возможности занимать государственные должности, женщины, желавшие влиять на политику, были вынуждены искать другие пути. Витрувия была грозной женщиной. Она убила офицера, который пытался, и, вполне вероятно, преуспел, изнасиловать её. По крайней мере, внешне она выглядела вполне оправившейся после нападения.

Её сын был префектом преторианцев, а её семья находилась в центре мятежного режима. Однако Баллиста знал, что не такие мысли повлияли на его отказ.

Почему он отказался от того, чего хотел, и о чём теперь сожалел? Витрувия была права: северная мораль была куда более суровой, чем римская. Как писал историк Тацит, прелюбодеяние не было легкомысленным развлечением; никто не считал его модным. Но суть была не в этом.

Много лет назад у Баллисты появилось нелепое суеверие. Если он изменит Юлии, то в следующем бою его убьют. Суеверие оказалось бесполезным. У него был роман. С тех пор в бесчисленных боях он не погиб. И всё же, словно хитрый грызун, суеверие прокралось обратно. Кратковременное воссоединение с Юлией в Риме было блаженным. Их прежняя близость восстановилась. Суеверию этого было достаточно. Несчастным легче изменить.

Успокоенный этой банальной мыслью, он приготовился ко сну.

* * *

Баллиста тихо проснулся. Он дышал глубоко и ровно, ничем не подавая виду, что не спит. Не двигаясь, приоткрыв глаза, он осмотрел своё жилище. Лампа…

почти догорел, едва освещая внутреннюю часть палатки.

Неудивительно было увидеть эту фигуру у входа. В юности Баллиста убил тирана императора Максиминия Фракийца. Заговорщики, принудившие его к этому, осквернили тело и отказали в погребении. С тех пор демон этого ужасного правителя преследовал Баллисту. Всё было одинаково. Запах вощёного плаща императора. Те же слова: «Увижу тебя снова в Аквилее». Юлия утверждала, что это всего лишь сон. Баллиста не был в этом уверен. Теперь он готовился к знакомому, но ужасному ночному испытанию.

Запаха вощеной ткани не было.

Баллиста сбросила одеяло и скатилась с кровати.

Блеск стали, когда фигура промчалась через палатку.

Приземлившись на землю, Баллиста схватился за оружие.

Нападавший споткнулся о табуретку.

Баллиста опустился на колени, сжимая пальцами рукоять клинка.

Восстановив равновесие, призрак нанес удар по голове Баллисты.

Не было времени выхватить «Боевой Сан»; Баллиста блокировала удар ножнами. Сталь пронзила деревянные ножны, зазвенев о меч внутри. Сила удара отбросила Баллисту набок.

Быстрый, как змея, нападавший опомнился.

Баллиста снова с трудом поднялась. Нападавший навис над ним. Боевой Сан застрял в повреждённых ножнах. Ассасин рубанул сверху вниз, кряхтя от усилий. Держа меч двумя руками, Баллиста снова задел ножны. Лезвие клинка едва не зацепило пальцы левой руки. Ему нужно было встать на ноги, иначе он был бы мёртв.

Человек, пришедший убить его, отступил назад, готовясь нанести удар.

В почти полной темноте что-то блестит на полу.

Баллиста схватила горшок с мочой и неуклюже швырнула его в воздух. Металлическая чаша пролетела мимо мужчины, но содержимое брызнуло ему в глаза. Рука машинально потянулась, чтобы вытереть их. Это дало Баллисте нужный момент. Вырвав Боевого Солнца, он рванулся вверх. Одной рукой убийца не смог отразить удар. Всем своим весом и яростью страха Баллиста вонзил закалённую сталь ему в лицо, повернул клинок, выдернул его и ударил снова.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

К юго-западу от Агиннума, Аквитания

Четыре дня до августовских календ

«Конечно, после того, что вы сделали с его лицом, даже его собственная мать не узнала бы его».

Максимус был прав.

«Хороший, точный удар в живот сейчас, и все было бы хорошо».

«Дальновидность никогда не была моей добродетелью», — сказал Баллиста.

На следующее утро они выставили тело на всеобщее обозрение в лагере. Рост и телосложение средние, кожа не слишком тёмная и не слишком светлая, волосы каштановые, без особых примет, туника, брюки и сапоги, портупея без кошелька и украшений; учитывая изуродованное лицо, неудивительно, что никто не заявил, что узнал убийцу.

«Я все еще думаю, что он был гражданским лицом», — сказал Максимус.

«Не во всех подразделениях новобранцы имеют татуировки», — объяснял это ранее Баллиста.

«Во время переклички в обозе не оказалось нескольких человек».

«И не было там ни фракийцев, ни эмесенцев».

«Чужак пробрался в лагерь», — в голосе Тархона слышалось восхищение. «Воровка-хитро-трах».

«Возможно, его послал не Волузиан», — сказал Максимус.

«Постум тоже хотел бы, чтобы ты умер».

«Моя палатка ничем не отличается от палаток любого другого офицера».

«Белый дракон снаружи?»

«В темноте незнакомцу все равно понадобился бы проводник».

Они ехали молча, и тревожные размышления сопровождали их, словно четвертый всадник.

Колонна свернула с дороги, не дойдя до Агиннума. Запасаясь провизией, Гратус услышал от крестьянина истории о вооружённых людях, переходящих Пиренеи из Испании – странные истории о диковинных бледных великанах и маленьких людях с тёмными, как призраки, лицами, диковинных воинах, пришедших сражаться за Постума. На юго-западе было два перевала: один выходил к Иму Пиренейскому, другой – к Илуро.

Говорили, что небольшие поселения находились не дальше, чем в тридцати милях друг от друга. Они пошли по прямому пути, через пустыню. Слухи вполне могли оказаться беспочвенными. Разведчики Фабия пока не нашли никаких следов. И всё же, какой бы маловероятной ни была перспектива боя, она стала для людей хорошей тренировкой.

Они шли по бескрайним равнинам, по лесам пробкового дуба и сосен на восточном горизонте. Песчаная почва поглощала топот их лошадей, единственными звуками, доносившимися от их движения, были скрип кожи и звон сбруи. Единственными свидетелями были пастухи, одетые в чёрные шкуры своих овец.

Как это часто бывало, главный разведчик поскакал обратно.

«Впереди река, крутые берега, быстрое течение, моста нет, никаких признаков брода».

«Спасибо, Фабиус. Мы поедем вперёд и посмотрим».

Не могли бы вы пригласить старших офицеров присоединиться ко мне?

Река была именно такой, как и сказал разведчик. Должно быть, выше по течению прошёл сильный дождь. Зелёные воды хлынули, мощные и неумолимые. Река была неширокой, но представляла собой труднопреодолимое препятствие.

«Жаль, что твой крестьянин не упомянул реку», — сказал Ацилий Глабрион Грату.

«Я сомневаюсь, что он проехал за свою жизнь больше десяти миль»,

ответил префект лагеря.

«Возможно, именно поэтому некоторые не прислушиваются к советам таких людей по вопросам стратегии».

«Вы тогда не возражали», — сказал Ираклиан.

Они сидели верхом на лошадях на краю берега.

Баллиста смотрел на своих препирающихся командиров, словно видел их впервые. У трёх италийцев не было ничего общего, кроме родной страны. Ацилий Глабрион был высок и худ, оба с тонкими чертами лица и элегантностью. Вдали от женщины Витрувии патриций не пытался сдерживать сарказм или скрывать презрение к коллегам. Гераклиан был коренастым, с бычьей шеей, с лицом, раскрасневшимся от ветра. Он выглядел бы неуместно где угодно, кроме военного лагеря. Вокруг него витала аура негодования, едва сдерживаемого гнева. Грат же, напротив, мог остаться незамеченным в любой обстановке. Черты его лица были правильными, но невыразительными. Они легко ускользали из памяти.

Вне своих обязанностей он редко высказывал своё мнение. В тех немногих случаях, когда он это делал, его слова были бесспорными и быстро терялись из памяти. Однако в его взгляде сквозил расчёт, за безликой внешностью скрывался стальной блеск. Наконец, был галл, Луций Прокул. Упитанный, гладкий и учтивый, даже маслянистый, готовый прислушаться к советам, признать свои ошибки. Его внешность и поведение трудно было совместить с происхождением из свирепых альпийских разбойников, не говоря уже о том, чтобы поверить его заявлениям, сделанным однажды за обедом, о том, что он был неутомимым ловеласом.

Баллиста был убеждён, что будь убийца чужаком, ему бы понадобился проводник по тёмному лабиринту лагеря. Даже будь он солдатом или погонщиком мулов, одиночная прогулка среди ночи могла бы вызвать пересуды. Но ни один пикетчик не стал бы оспаривать, ни один недремлющий декурион не стал бы задавать вопросов – они бы даже не заметили – человека, сопровождающего старшего офицера.

«Ну, ты привёл нас сюда!» — Кипящая злоба Гераклиана обратилась на Грата. — «Как, во имя Аида, ты предлагаешь нам действовать дальше!»

«Мы пойдём на запад вдоль берега», — сказал Баллиста. «Вероятно, недалеко будет мост или брод».

На протяжении многих миль не было ни моста, ни брода. Они ехали почти час вдоль берега под тенью ив.

В конце концов они пришли к месту, где поток воды затопил упавшее дерево.

Баллиста приказал колонне остановиться.

«Мы можем переправить лошадей вплавь», — сказал Ираклиан.

«Все промокнет».

Гераклиан обрушился на Гратуса.

«Боги милостивые, мы солдаты, а не весталки».

«Продовольствие и фураж будут испорчены». Префект лагеря был вежлив, но твёрд. Его самообладание было просто невероятным.

Баллиста приказал людям напоить лошадей и устроиться на полуденный отдых. Он вызвал два отряда погонщиков мулов, чтобы они принесли верёвки из обоза, затем срубил две ивы и отправил других срезать молодые деревца с ближайшей рощи вязов.

Мужчины ели, лошади щипали траву, а топоры вонзались в деревья.

Когда деревья упали, а их ветви обрублены, погонщики мулов вывели их и привязали к упавшей иве, соорудив подобие мостика. Он был узким и пружинил под ногами, но, будучи крепко связанным, мог перекинуть мостик по одному человеку. На случай, если кто-то упадёт, Баллиста натянул верёвку через реку чуть ниже по течению. Хотя вид моста был успокаивающим, его польза была сомнительной, поскольку люди были в доспехах и несли тяжёлую ношу.

Лошадей расседлали, мулов разгрузили, и люди приготовились перенести снаряжение и багаж на своих спинах. Баллиста первым отправил Фабия и его разведчиков.

Как только разведчики оказались на другом берегу, настала очередь их лошадей.

Берег, куда должны были войти лошади, находился примерно на шесть футов выше уровня ручья и был почти отвесным.

напротив была такой же высокой, но с небольшим уклоном.

Подвели первую лошадь. Она осторожно переставляла ноги, неуверенно нюхала воздух. Двое кавалеристов держали её голову.

Когда лошадь подвели к краю, сзади подошла ещё пара солдат. Они подвели верёвку под круп лошади и нагнулись плечами. По команде четверо бросили лошадь вперёд. Она упала, дрыгая ногами, и с оглушительным плеском ударилась об воду. Все лошади умеют плавать. Солдаты подгоняли и били её шестами, срезанными с молодых деревцев, пока она не повернулась и не перебралась через реку. На другом берегу разведчики, стоя по пояс в воде, схватили её за повод и вытащили на берег.

Когда все тринадцать лошадей были на месте, разведчики высушили их, пристегнули и отправились осматривать местность.

Баллиста приказал эмесенцам начать переправу. С более чем четырьмястами людьми и лошадьми, переправляющимися по одному, процесс занял бы несколько часов. Через некоторое время, когда его присутствие стало ненужным, Баллиста побрел туда, где росли вязы. Не рискуя, Максимус и Тархон последовали за ним.

Баллиста сидел в тени и дремал. Шум реки казался далёким, каким-то успокаивающим. Непрошеные мысли о доме пришли ему на ум: высокие вязы у замка Хлимдейл на острове Хединси; он сидел с матерью, глядя на деревья из отцовской комнаты под самой крышей. Это было в прошлом году. Вряд ли он вернётся, снова увидит мать. Он никогда не хотел уезжать. Он любил Джулию, любил сыновей, но часть его сердца оставалась на севере, с семьёй, с Кадлин, первой женщиной, которую он полюбил. Теперь Кадлин был женат на Ослаке, его сводном брате. Некоторые влюблённые в этом мире живут, дорожа друг другом, лежат в тепле друг у друга. С наступлением дня Баллиста отправился один.

К тому времени, как эмесенцы переправились, уже клонился к вечеру, тени становились длиннее. Баллиста решил, что обоз и мулы конных лучников переправятся до наступления темноты. Остальные разместятся сегодня на ночь лагерем там, где…

были с фракийцами. Баллиста был недоволен разделением своих сил. Из прочитанного он вспомнил римскую армию, застигнутую повстанцами по обе стороны реки во время Союзнической войны. Она была разбита наголову. Как ни странно, других примеров на ум не приходило. Возможно, опасность была настолько очевидна, что благоразумные командиры избегали разделения сил в непосредственной близости от противника. Однако иногда приходится рисковать, и Фабий со своими людьми не обнаружили ничего предосудительного. Тем не менее, Баллиста приказал удвоить число аванпостов.

Ночь была чёрной. Северный ветер накрыл тучи. Они развели огромные костры, чтобы разогнать тьму. В их свете мужчины чувствовали себя почти празднично. Они пели старые походные песни, радостно распевали непристойные застольные песни. Некоторые неуклюже танцевали, словно дрессированные медведи, в мерцающем свете костра. Затем, среди всеобщего веселья, кто-то пел что-то из своей далёкой родины. Лагерь затих, вслушиваясь в мелодию утраты и тоски, в которой отражалась меланхолия военной службы, жизни суровых людей вдали от дома.