Последнее, что он слышал, – Аркил служил Постуму в Испании, преследуя разбойничьи банды франкских налётчиков. Исход этой войны должен был решиться здесь, в Галлии. Возможность встречи с братом или Старкадом была крайне мала.

До его ушей донеслось тонкое мяуканье, словно котёнок. Странный крик для такой крупной хищной птицы, как канюк.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Город Августодунум

За два дня до июльских календ

«ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ ТРАЯНА, праведность Антонина, самообладание Августа».

«Панегирик» Нуммия Фаустиниана лился, как мёд, елейный и медоточивый. Поэт декламировал за обедом, акробат падал, а сенатор, приглашённый к столу императора, произнёс торжественную хвалебную речь.

Галлиен не слушал. Раскинувшись на императорском ложе с чашей в руке, император ласкал одну из танцовщиц. Её платье из прозрачного коанского шёлка было более откровенным, чем если бы она была нага. Волузиан не мог не заметить её накрашенные соски.

«Даже если бы эти хорошие императоры никогда не жили, он сам является примером для всех, кто придет после».

Отец Галлиена не проявил бы столь легкомысленного пренебрежения к Сенату. Среди грубиянов и непочтительных людей Валериан приобрел новое прозвище: Колобий. Это было жаргонное слово, обозначавшее нижнюю рубашку. Каждый день, когда персидский царь хотел покататься верхом, пленному императору приходилось опускаться на четвереньки в пыль. Шапур клал сапог на плечи Валериана, используя почтенного человека, некогда правившего лучшей частью мира, как живую подставку для седла. Это правда, сказал бы перс, а не ложь римлян. Теперь, с новым утончённым изяществом, Валериану позволяли носить только нижнюю рубашку. Эта мысль была отвратительна.

«Что в нем не достойно восхищения? Что в нем не выдающееся?»

Волузиан оторвал взгляд от полуобнажённой блудницы. В его собственных покоях находились рабыни, чтобы удовлетворять естественные потребности в приличном уединении. Он всегда гордился самообладанием, как в плотских наслаждениях, так и во всём остальном. С годами позывы похоти стали реже. Он размеренно оглядел шатер. Группа была небольшой: десять лож, по три человека на ложе. Тем не менее, спустя два дня осады, когда лагерь ещё не был полностью укреплён, это можно было счесть преждевременным.

«Он осуждает нечестивцев открыто и публично, но к невежественным он проявляет великодушное снисхождение».

Нуммий Фаустиниан зарабатывал себе на еду и питье.

Плоская лесть звучала искренне. Его гладкое, ухоженное лицо не выдавало никакого раздражения от недостатка императорского внимания.

Волузиан разыскал остальных, знавших о неудавшемся покушении. Ацилий Глабрион, элегантно опершись на локоть, слушал со сдержанной вежливостью, ожидаемой от человека хорошего воспитания. Гераклиан и Кекропий тихо беседовали. Цветистый панегирик, возможно, не заинтересовал бы таких военных, но их близость вызвала у Волузиана дрожь беспокойства. Это было ничто по сравнению с тревогой, охватившей его при виде Баллисты. Варвар не отрывал взгляда от пурпурной драпировки у входа, словно размышляя о чём-то важном, известном только ему.

Этот ублюдок знал и выжидал.

Волузиан украдкой просунул большой палец между остальными, отводя зло. Жест был непроизвольным. Крестьянина можно было вывести из хижины, но что-то от хлева осталось. Раздражаясь на себя, Волузиан потянулся за чашкой. Баллиста ждал слишком долго. Скоро он уже не сможет причинить вред префекту претория.

Волузиан сделал глоток. Его рука была совершенно ровна.

Продуманная стратегия требовала кавалерийского рейда вглубь вражеской территории. Летучий отряд мог захватить сельскую местность и помешать Постуму получить помощь с юга. Баллиста была вполне квалифицирована для руководства такой экспедицией. Своевременное и незаметное сообщение противнику могло гарантировать, что ни отряд, ни его командир не вернутся.

Оставался лишь один вопрос: кто должен сопровождать варвара в столь обреченном на провал задании.

«Какие добродетели превыше любви к семье и любви к человечеству? Здесь, на западе, наш благородный император мстит за своего жестоко убитого сына. Когда мятеж будет подавлен, он отправится на восток, чтобы освободить своего отца».

Семейный долг сочетается с благоговением перед богами и заботой о человечестве. Галлиен повсюду свергнет тиранов и восстановит свободу.

Волузиан рискнул ещё раз взглянуть на Баллисту. Северянин погрузился в какие-то тайные расчёты. Убить его было непросто. Многие пытались. Мало кто выжил. Если колонну предали, Баллиста ещё мог пробиться. Возможно, требовалось что-то другое. Злая рука, рядом с Баллистой, едущая вместе с колонной. Изящнее всего было бы использовать одного из заговорщиков. Но, возможно, лучше подойдёт другой – кто-то незапятнанный подозрениями.

Убийство отдельного человека или предательство целой колонны? Не было необходимости принимать поспешные решения.

Поместите предателя в центр лагеря, и Баллиста не вернется.

Речь Нуммия Фаустиниана подошла к концу. Как и следовало ожидать, когда протекторы подражали императору в пьянстве, её сменили более приземлённые развлечения. Кто-то поспорил, что Авреол не сможет поднять огромную позолоченную статую Геркулеса, стоявшую в центре императорских покоев.

Префект кавалерии гордо поднялся с кушетки.

Вокруг павильона шумно спорили мужчины. Защитник Клавдий предлагал ставки четыре к одному.

Ауреолус обеспечил себя крупной суммой. Между двумя офицерами не было взаимной симпатии.

Волузиан наблюдал, как Авреол скручивает шею, разминая мышцы. В гражданской войне предыдущего поколения полководец по имени Лет сдерживал своих людей, пока не убедился, на чьей стороне победа. Победитель казнил Лета. Ночной марш был утомителен, но оправдание, что кони людей Авреола в Везонтионе были истощены, не убеждало. Лет заплатил цену, но вот Авреол, всё ещё при дворе, всё ещё с мечом в присутствии императора. Галлиен был слишком доверчив. Волузиан подозревал, что он не единственный человек в этой палатке, имеющий тайную связь с Постумом.

Авреол уперся ногами, обнял бога руками. Он напрягся, но статуя не двигалась. Люди выкрикивали то ободряющие, то осуждающие возгласы. Авреол снова вздыбился, лицо его покраснело, вены вздулись. Геракл покачнулся, а затем, дюйм за дюймом, неуверенно поднялся в воздух.

Ауреолус с ревом бросил статую обратно на землю.

«Золото к золоту», — ликующе произнес Ауреолус. «Разве моё имя не означает «золото»?»

«Это название, данное гладиаторам!» — крикнул Клавдий.

«Заплати то, что должен!»

Клавдий бросил все содержимое своего кошелька к ногам Авреолуса.

«Сын пастуха привык к ручному труду».

«По крайней мере, я знал своего отца».

«Как ты смеешь!» Клавдий неуверенно поднялся на ноги.

Ауреолус усмехнулся: «Никто не обвинял меня в том, что я ублюдок какого-то дегенерата».

Клавдий покраснел от гнева. «Мои предки были царями Дардании – мой род восходит к Илу Троянскому».

«Дарданские цари, черт возьми».

Оба мужчины держали руки на рукоятях мечей.

Галлиен смеялся, словно в театре.

Волузиан наблюдал, как Баллиста и еще один офицер встали между пьяными мужчинами.

«Твоя мать была шлюхой, которую трахнул пьяный самозванец Гордиан». Авреолус рвался в бой.

Завесы откинулись, и в палатку ворвался трибун преторианцев.

«Враг в лагере!»

Как будто по комнате прошло божество, наступила тишина.

«Здесь... сейчас... в лагере... вылазка». Трибун не мог связно произнести ни слова.

Галлиен вскочил с ложа и схватил перевязь с мечом.

'Со мной!'

Все легкомыслие и опьянение исчезли, он побежал к двери.

Когда император исчез за занавесом, начался хаос. Протекторы схватились за мечи. Сенаторы принялись искать нож или другое импровизированное оружие. Мужчины путались под ногами, пытаясь выбраться.

Уже немолодой Волузиан остался с сенаторами в самом конце толпы.

Снаружи ночное небо было ярко-красным. В воздухе витал смрад гари. Шатры были охвачены огнём. Всё было в смятении. Слышался тревожный гомон голосов. Никто не знал, куда делся император. Преторианцы, дежурившие у павильона, должно быть, ушли вместе с Галлиеном. Войск не было видно. Звуки боя доносились с севера, со стороны города. Сенаторы разбрелись в разные стороны. Волузиан обнажил клинок и последовал за некоторыми из самых храбрых к врагу.

За исключением нескольких недавних гуляк, переулки между палатками были зловеще безлюдны. Волузиан, уже подгоняемый ветром, шел, опустив глаза, высматривая растяжки и другие опасности. Звуки по ночам распространяются странно. Шум боя теперь, казалось, доносился с северо-востока. Волузиан последовал за сенатором, вооруженным разделочным ножом, в переулок справа.

На следующем перекрестке сенатор остановился, уперев руки в колени.

«Куда?» — спросил Нуммий Фаустиниан.

Волузиан не ответил. Он оглядел каждый переулок. Никого не было видно.

Склонившись, Нуммий не заметил удара. Он застонал, когда сталь вонзилась ему в затылок, и рухнул.

«Прямо в Аид».

Всегда сначала бей, а потом говори.

Волузиан отправился удостовериться в смерти Нуммия.

'Сэр?'

В переулке стоял преторианец, глаза его были полны замешательства.

— Убийца, подосланный Постумом, — Волузиан выпрямился. — Обыщите его.

Привыкший подчиняться своему командиру, преторианец вложил меч в ножны и опустил щит.

Из этой ситуации было два выхода. Один был более надёжным.

Стражник присел, его руки блуждали по трупу.

Волузиан снова огляделся. Вдали виднелись какие-то фигуры. Слишком далеко, чтобы что-то разглядеть.

Преторианец не был сенатором. Что-то заставило гвардейца поднять взгляд. Меч ударил его по лицу.

Удар отбросил его в сторону, и он упал на колени. С мечом в руке он замахнулся на стражника. Волузиан нанес ему удар в запястье. Меч упал на землю. Неподалёку раздался топот бегущих солдат. Времени на промедление не было.

Волузиан приготовился нанести смертельный удар.

Сквозь тёмную кровь сверкали белые зубы гвардейца, обнажившиеся в месте рассечения челюсти. Выражение его лица напоминало лицо несправедливо избитой собаки.

Волузиан добил его мощным ударом в лицо.

Боги были милостивы. По-прежнему никого не было. Волузиан наступил сапогом на грудь преторианца, чтобы вытащить его меч.

Пора идти. Одним заговорщиком меньше. Нуммию не придётся сопровождать Баллисту.

Держа в руке окровавленный меч, Волузиан направился к мерцанию пожаров.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Перевал Аспальуга в Пиренеях

Июльские календы

ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.

Франкские воины собирались на вершине перевала.

Это был не последний бой Старкада, но, возможно, последний бой под знаменами Постума. Он помнил латинскую клятву, данную Ателингом Аркилом, словно это было вчера:

Именем Юпитера Оптимуса Максимуса и всех богов клянусь исполнять приказы императора, никогда не покидать знаменосцев и не уклоняться от смерти, ставить безопасность императора превыше всего.

Аркил сказал три года. Постум настаивал на пяти. Но император милостиво ответил на недавнее прошение ателинга вернуться к его расчётам. С момента клятвы прошло три зимы.

Постум хорошо обращался с англами. Сдержав слово, он не повёл их против собственного народа. Галльский император был щедр, дав им жалованье преторианцев, более чем вдвое превышающее легионерское. Кошельки людей Аркила были полны монет. В прошлом году, сдерживая франкских налётчиков в горах, они почти ничего не могли потратить. Их обоз был нагружен драгоценностями: золотой и серебряной посудой, филигранным оружием и рабами. Взамен англы храбро сражались за Постума на Рейне, в Альпах и здесь, в Испании.

Они не избежали смерти. От их первоначальной численности осталось меньше половины. Пятьсот уцелевших воинов заслужили право отправиться на обещанных кораблях из Бурдигалы обратно к берегам Свебского моря.

Несмотря на все прелести городов Галлии и Испании, Старкад очень хотел домой. Из двадцати восьми зим, проведённых им в Средиземье, три прошли вдали от Хединси и севера. Он скучал по семье, друзьям, по их образу жизни.

Старкад видел, как из рядов выделяются отдельные франки. Их головы в шлемах были отчётливо видны. Это означало, что они находились в семистах шагах.

«Они собираются танцевать», — сказал пожилой воин.

«Так и есть», — сказал Старкад.

«Волчьи воины вдохновлены Одином. Лаем и воем они призывают силу зверя Всеотца.

Слепые к боли, их трудно остановить, именно их следует бояться. Убейте их, и остальные падут духом.

К кому, по мнению Гутлафа, он обращался – к ребёнку, к южанину? Старкад стоял в стене щитов, встречал сталь, был эрлом, командовал баркасом до того, как они вошли в империю. Когда Аркил был ранен, именно Старкад повёл выживших через Альпы из Ретии. С тех пор считалось, что он стоит вторым после ателинга в боевом отряде.

«Ателинг выбрал хорошую позицию», — Гутлаф не остановился. «Проход узкий. Они не смогут обойти нас с фланга».

По обе стороны тропы земля каменистая. Это разрушит их строй. За исключением этого места в центре, они будут добираться до нас поодиночке и парами.

Старкад не ответил. Больше всего его раздражали бесконечные советы старика, за исключением тех случаев, когда Гутлаф упоминал о происхождении Старкада.

Дюжина франков прыгала, подбрасывая копья в воздух, стараясь нагнать ярость клыкастых и когтистых зверей.

Старкад посмотрел вдоль строя, где молча ждали англы. Яркие раскрашенные щиты, начищенный блеск шлемов, кольчуг и наконечников копий. Белый конь на зелёном поле Хединси реял над резервом, где Аркил должен был занять свой пост. Белодраконий штандарт Старкада развевался и шипел на ветру.

Франки двигались. Они собирались идти, пока не подойдут совсем близко.