Хотя они были построены давно, скорее из чувства гражданской гордости, чем по необходимости, они представляли собой массивное сооружение: высокие и широкие, с прочным бетонным цоколем, облицованным гладкими блоками песчаника. Не менее пятидесяти четырёх башен позволяли торсионной артиллерии и лучникам обстреливать все подходы. Реки Арру и Аккорон служили рвом с севера и востока соответственно.

Единственной слабостью были четверо ворот. Однако они были защищены фланговыми башнями, и, как только Постум прибыл, он приказал добавить зубцы к их декоративной надстройке. Поразмыслив, он не стал закладывать четыре портала в каждых воротах. Защита

Город никогда не должен быть пассивным. Угроза вылазки не даст осаждающим расслабиться и почувствовать себя в безопасности.

Стены тянулись на мили, окружая огромную территорию. Но солдат для их охраны было более чем достаточно. Восемь тысяч воинов, наблюдавших за южными перевалами через Альпы, собрались в городе под командованием Требеллия. Благодаря подкупленному бездействию Авреола почти вся кавалерия и более половины пехоты смогли избежать битвы при Везонтионе с Постумом. Всего для защиты Августодуна было около тридцати тысяч вооружённых воинов.

Галлиен мог сидеть за пределами Августодуна до тех пор, пока голод, чума или предательство не вынудят его снять лагерь и отступить.

Прокурор был готов начать свою речь.

«Скупость должна быть наказана, а жадность должна быть наказана. Добросовестность среди людей не может быть сохранена, если их не сдерживает страх».

Даже в разгар войны мужчины не прекращали тяжбы и погоню за наживой. Постум увидел, как его сын записывает. Он никогда не понимал увлечённости мальчика юриспруденцией. Мысли императора вернулись к прежнему руслу.

Голод мог настигнуть осаждающих раньше, чем ожидал Галлиен. Войскам, призванным Постумом из Британии и с Рейна, теперь было приказано собраться в Могонтиаке в Верхней Германии. Их должно было быть четырнадцать тысяч. Оттуда, под командованием наместника Лелиана, они могли двинуться на юг и перекрыть Галлиену доступ к припасам из Италии через Сумм Пенин.

Аналогичным образом, накануне Постум отдал приказ войскам из Испании пересечь Пиренеи. Тысяча легионеров, соответствующее количество вспомогательной пехоты, пятьсот союзных англов и пять тысяч всадников, большинство из которых составляли мавританские племена, должны были отправиться в поход.

Долина Нижней Роны. Как только они окажутся на месте, Галлиену станет крайне сложно получить помощь через южные перевалы Альп.

Последнее решение далось нелегко. Оно лишило испанский гарнизон всего войска. Постум знал, что как только они отступят, франки, загнанные ими в Пиренеи, выступят вперёд. Варвары уже разграбили Таррако. Теперь судьба этого города досталась ещё многим поселениям полуострова. Но это был вопрос приоритетов. Как только Галлиен вернётся в Италию – или, лучше сказать, после его смерти – Постум сможет возглавить армию, чтобы усмирить Испанию. Как и в случае с некоторыми болезнями, для поддержания здоровья на долгие годы необходимы определённые страдания.

«Кто откажется от задатка, пусть заплатит вчетверо. Так говорит закон. Без верховенства закона какая надежда у человечества?»

Как же эти галлы любят звук собственного голоса.

Сын Постума всё ещё яростно писал. Пусть болтают и строчат, а оборону оставьте тем, кто разбирается в военном деле. Августодунум был надёжной крепостью. Едва эта мысль зародилась, как коварно появилась другая. Сильван и Салонин могли бы считать себя в безопасности за стенами Колонии Агриппинской.

Нет, сказал себе Постум, это совсем не то же самое.

Их застали врасплох — мало солдат и скудное продовольствие.

Совсем не то же самое.

Постум снова взглянул на сына. Первый долг отца — защищать своих детей. Его сыну не причинят вреда. Пока Постум жив.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Город Августодунум

Четыре дня до июльских календ

Грязные словесные оскорбления не могли дать желаемого результата. Человек на стене, безусловно, считал, что нужно больше. Он взобрался на зубцы стены, сбросил штаны и подставил свою задницу императору.

«Наглый ублюдок, — сказал Волузиан. — Когда мы возьмём город, я прикажу его распять».

«Можно распять его вниз головой, — смеялся Галлиен. — Или посадить на кол — что-нибудь подходящее, например, кол в задницу. И всё же, вместо того, чтобы любоваться видом, нам лучше двигаться дальше».

«Конечно, так и надо», — подумал Баллиста.

Императорская свита находилась вне зоны эффективного выстрела из лука.

Защитники уже дали залп, большая часть которого не достигла цели. Но в паре сотен шагов они находились в пределах досягаемости торсионной артиллерии, которая, по словам дезертиров, была установлена на каждой башне. Через несколько мгновений они окажутся в пределах досягаемости трёх башен. Скорее всего, люди Постума поджидали императора и его военачальников, чтобы попытаться попасть под перекрёстный огонь.

Баллиста понятия не имел, откуда взялся ритуал, согласно которому командир осаждающего войска должен был подвергать себя опасности, проезжая вблизи стен. Конечно, было полезно самому осмотреть оборонительные сооружения. Но это можно было сделать незаметно. Возможно, демонстративное подвергание себя опасности было призвано поднять боевой дух своих людей или унизить их.

противников, демонстрируя своё презрение к оружию жителей города. Возможно, это должно было доказать его храбрость и снискать благосклонность богов. Этот обычай казался всеобщим. Ему следовали на далёком севере, где Баллиста был ребёнком. На востоке персидский царь царей должен был подойти достаточно близко, чтобы пустить стрелу через стены. Каково бы ни было его происхождение или значение, этот обычай был очень опасным.

Баллиста не мог оторвать глаз от башен. Пот ручьями струился под доспехами. Кольчуга не защищала от артиллерийского огня. Болт пробил бы металл и кожу, плоть и кость насквозь. Этот ритуал был не просто опасным – он был безумным.

'Галопом!'

Никто не колебался, услышав крик Галлиена. Десяток всадников, как один, пришпорили своих коней, пригнувшись, чтобы стать менее уязвимыми. Император, должно быть, заметил, как поднимаются ставни над артиллерийскими позициями, на мгновение раньше всех остальных.

Первый болт просвистел над их головами. Второй проложил борозду прямо перед ними. Последний снаряд пролетел всего в нескольких футах от последнего всадника.

Галлиен натянул поводья. Он был без головного убора, его волосы отливали золотом на солнце. Приподнявшись в седле, он насмешливо приветствовал защитников.

«Я думаю, мы уже увидели достаточно — нам лучше уйти на пенсию».

Баллиста восхищалась его спокойствием. Артиллерия будет перезаряжена в считанные секунды.

Галлиен развернул коня и снова поскакал галопом.

Баллиста подтолкнула Бледного Коня следом.

Двести шагов до безопасности. Спина Баллисты была ужасно уязвима. Артиллерийский болт прорвал бы его кольчугу, как нож масло. Сто шагов.

Грохочут копыта; казалось, это длится целую вечность.

Император юркнул влево. Болт метнулся вправо и пролетел высоко. Другой пролетел мимо них слева. Баллиста услышала безошибочный лязг других торсионных пружин.

Боги мои, куда он был направлен?

Клянусь всем святым, не в спину. Что-то предупредило его, и он ткнулся носом в гриву Бледного Коня. Зловещая стрела просвистела на расстоянии ладони над его головой, разминувшись всего на один-два пальца с головой коня.

Всего в четырёхстах шагах от стен императорская конная гвардия расступилась, пропуская своего императора. Вне досягаемости, наконец-то в безопасности, Баллиста прерывисто вздохнул. Окружавшие его люди смеялись, от облегчения у них кружилась голова.

Далеко к северу от города, за рекой Арру, находился театр. Конюхи ждали, чтобы забрать своих лошадей. Баллиста передал Бледного Коня Максимусу. Неудивительно, учитывая характер императора, что наверху здания лежали ковры и подушки, вино, остывающее на снегу, и слуги в ливреях с подносами деликатесов. Оттуда открывался прекрасный вид на город.

Галлиен пожал плечами и сбросил перевязь с мечом.

«Ну, друзья мои, чему мы научились, кроме того, что враги — очень плохие стрелки?»

Император откинулся на подушку. Он жестом пригласил Баллисту сесть рядом. Остальные расположились без церемоний. Волузиан остался стоять.

«Стены внушительны и в хорошем состоянии». Префект претория, как всегда, говорил медленно, словно тщательно подбирая слова. «Реку с этой стороны невозможно перейти вброд, а ручей вдоль восточной стены представляет собой серьёзное препятствие. К стенам нет ни одного подхода, который не был бы обстрелян башнями. Все ворота обнесены выступающими башнями, и, хотя обход длинный, у Постума более чем достаточно войск, чтобы занять его по всей длине. Явных слабых мест нет. Как и любая попытка штурма…

«Если взятие города закончится кровавым крахом, нам придется полагаться на предательство, голод или регулярные осадные работы».

«Голодом не обойтись», — сказал Ауреолус. «Мы могли бы перекрыть акведуки, но в городе есть колодцы, и, пусть и с некоторыми потерями, воду можно было бы набрать из ручьёв у подножия стен. Дезертиры сообщили нам, что у них провизии на несколько месяцев. При длительной осаде в укреплениях есть открытые пространства, которые можно использовать для выращивания сельскохозяйственных культур. Только предательство или прорыв обороны позволят нам проникнуть внутрь».

«Префект кавалерии — славный человек, когда рассуждает о предательстве», — подумал Баллиста.

Галлиен, по-видимому, принял оправдание Авреола, что он не смог вмешаться в Везонтио, поскольку его лошади были истощены после ночного перехода.

Баллиста не был убеждён. Будь северянин императором, префект кавалерии был бы, по крайней мере, отстранён от командования; скорее всего, Баллиста казнил бы его. Кстати, голова Волузиана была бы насажена на следующий пик. Ничто не связывало Авреола и Волузиана, но косвенные улики указывали на нелояльность обоих. Гораздо безопаснее было бы, если бы оба были мертвы. Жизнь среди римлян, размышлял Баллиста, не сделала его лучше.

«Филипп, отец Александра Македонского, говорил, что ни одна крепость не будет неприступной, если туда поместится мул, навьюченный золотом». Галлиен отпил. «Мы пошлем людей к стенам ночью и предложим огромную награду любому, кто откроет ворота или потайную дверь. Послания с той же целью можно привязать к стрелам и перебросить через оборону. Однако предательство по своей природе — дело ненадежное».

Галлиен поднялся и направился к парапету, возвышавшемуся над городом. Высшее командование его армии последовало за ним.

«Мы разделим армию на два главных лагеря, — указал император, — один на юге, другой на западе. Между ними и укреплениями не будет крупных водоёмов. Более мелкие форты перекроют дороги на севере и востоке. Когда все четыре позиции будут укреплены, мы соединим их рвом и валом, полностью отрезав город».

«Это потребует много труда, — сказал Волузиан. — Люди будут недовольны».

«Но дисциплина будет разрушена, если они будут сидеть сложа руки». Галлиен повернулся к Бониту и Целеру, двум осадным инженерам. «Какие машины и устройства лучше всего подойдут для разрушения участков стены перед нашими лагерями?»

Речь зашла о таранах и пентхаусах, башнях и пандусах. Уровень воды был слишком высок для подкопа.

Баллиста оперся предплечьями на тёплый, шершавый камень парапета. Хотя он успешно оборонял Милет и Дидим от готов, наибольшую известность он принёс осаде города Арета на Евфрате. Персы взяли Арету. Брат Ацилия Глабриона погиб при разграблении. Баллиста бежал. Если бы Баллиста рискнул высказать своё мнение, патриций не преминул бы выдвинуть обвинение.

Баллиста смотрела на окрестности, покой которых нарушался передвижениями войск. Каждая осада напоминала Баллисте осаду Аквилеи, первую, которую он видел в пределах империи. Он был молод, ему было всего шестнадцать зим, когда центурион прибыл в замок на острове Хединси и потребовал, чтобы отец Баллисты отдал одного из своих сыновей в заложники императору Максимину Фракийцу. Баллисте потребовались годы, чтобы простить отца за его поступок.

Баллиста был счастлив на севере. Он был ателинги, принцем династии Химлингов из англов, и его жизнь была чередой охоты и пиров, а иногда и сражений. Отец привозил ему дорогие книги из…

империи. Только оглядываясь назад, стало очевидно, что последнее было своего рода обучением. Если бы ему позволили остаться на Хединси, Баллиста женился бы на Кадлин, любви своей юности. После его отъезда её спешно выдали замуж за вождя-клиента.

Осада Аквилеи закончилась неудачно. Армия Максимина голодала у стен, и некоторые старшие офицеры составили заговор. Баллиста был вынужден присоединиться. Заговорщики настояли на том, чтобы именно он нанёс первый удар.

Это был первый урок римского двуличия. Максимина обезглавили, а его тело выставили напоказ. С тех пор тень этого ужасного императора преследовала Баллисту.

В прошлом году Баллиста наконец вернулся в Хединси. Всё прошло не так, как он надеялся. Кадлин вёл себя странно. Что-то невысказанное с её стороны висело между ними. Они расстались не по-доброму. Баллиста выполнил свою миссию, вернул отца из клятвы Постума к клятве Галлиена. Но, сделав это, он убил одного из своих сводных братьев. Дальнейшего возвращения на родину не было. Смерть этого брата не тяготила его. Это был честный бой, смертельный поединок, и этот человек был предателем. Его предательство оставило ещё одного их брата, Аркила, и пятьсот англов во власти Постума. Сын Кадлин, Старкад, был среди них. Баллиста знал, что не сможет заставить себя сражаться с Аркилом, не говоря уже о ребёнке Кадлин. Он скорее умрёт, чем причинит им вред.

Его взгляд следил за полетом птицы, парящей в теплых ветрах высоко в небе.