Взгляд Постума следил за дымом священного огня, извивающимся сквозь темные узоры потолка. Одним из странных аспектов этой необъявленной, но беспощадной гражданской войны было то, что — несмотря на ее потенциальную эффективность и располагаемое богатство, которое она могла принести — до сих пор ни он, ни Галлиен не угрожали конфисковать собственность на своих территориях, принадлежащую семьям людей, служивших на другой стороне. Как бы ни было заманчиво, Постум не сделал первого шага. Он терял больше. Старый закон, согласно которому каждый сенатор должен был иметь треть своей собственности в Италии, не всегда соблюдался. Тем не менее, многие из ключевых сторонников его режима имели владения на землях Галлиена. Его друзья Рагоний Кларус и Требеллий Поллион были из Македонии и Италии соответственно. Лоллиан был родом из Сирии Фоникской. Тетриций, его наместник в Аквитании, возможно, и был уроженцем этой провинции, но он владел одним из лучших домов в Риме – прекрасным зданием на Целийском холме, между двумя рощами и напротив храма Исиды. Постум не забудет сказать Воконтию Секунду, чтобы фрументарии особенно пристально следили за Тетрицием и остальными.

«При тиране прежнее благословение дружбы, дарованное человечеству, увяло и умерло, а на смену ему пришли лесть, подхалимство и, что ещё хуже ненависти, ложное подобие любви. Это ты, Цезарь, вернул дружбу из изгнания. У тебя есть друзья, потому что ты умеешь ими быть». Слова консула лились рекой, звучавшие искренне и, казалось, нескончаемые.

Сидя на одиноком троне, Постум размышлял о верности и предательстве. Его взгляд упал на германских телохранителей у дверей базилики. Мужество и отвага . Аркил и его англы сдержат клятву. Однако именно предательство одного из них, совершенное вовремя, привело их во власть Постума.

VI

Ольвия

«Вернемся в строй!»

Баллиста наблюдал, как десять матросов побрели обратно к своим коллегам. Они были разгорячены и устали, еле волочили ноги. Не было ни одного, кто бы не выглядел готовым к бунту.

«Следующий», — взревел оптион Диокл.

контуберниуме их было всего восемь . Из-под бровей они с чистой ненавистью смотрели на Баллисту — что вполне логично после того, что произошло в баре у доков. Баллиста ничем не показал, что заметил это. Он перекинул кольчугу на плечи и осмотрел импровизированный тренировочный полигон. Старая агора в почти заброшенном севере верхнего города Ольвии была единственным участком открытой, ровной земли у стен. С трёх сторон виднелись руины: обрушенный ряд магазинов, обрушенный портик, подпертый остатками двух храмов, и менее опознаваемое нагромождение зданий. С четвёртой стороны стояло зернохранилище. Его построили недавно на месте того, что могло быть гимнасием. Его строительство поглотило окружающие здания. Так ушла слава мира. Ничто не вечно, даже боги.

«Дротики наготове», — приказал Диокл. Десять деревянных столбов, шесть футов высотой каждый, были вбиты в землю примерно в тридцати шагах перед воинами.

«Беги и бросай». Тяжёлые, тупые учебные ракеты улетели. Пять достигли цели; остальные три упали недалеко.

Войска становились всё лучше. Баллиста велел Диоклу держать их в напряжении всё утро. Было много возможностей для совершенствования. Экипаж истерского патрульного судна «Фидес» подчинялся военным законам. От них ожидалось владение военной муштрой. Но этого не произошло. Во всём виноват был Регул, их триерарх . Баллиста сразу же оценил его на первом же параде, когда Кастраций зачитал императорский мандат, передающий их под командование Баллисты. Регул был немолод. У него были лопнувшие вены пьяницы и недовольный вид человека, считающего, что жизнь обошлась с ним жестоко. Возможно, много лет назад, когда он вступил в армию, он представлял себе, как закончит свою карьеру в качестве примуспила легиона. Вместо этого он стал центурионом, командующим небольшой речной галерой. Вероятно, это была его собственная вина. Очевидно, он был одним из тех офицеров, которые заискивают перед подчиненными, ошибочно полагая, что распущенность приведёт к популярности. « Фидес » нужно было вытащить из воды, очистить корпус и заделать швы, чтобы подготовить его к походу вверх по Борисфену. Баллиста послала Регула с одним контуберниумом из десяти человек, рулевым, гребцом и корабельным плотником. Остальная команда, двадцать восемь гребцов, собралась на агоре с рассветом .

Справедливости ради, они достаточно хорошо шли в ногу, строились в шеренгу и удваивали шеренгу. Но когда им приказали построиться клином, квадратом и кругом, всё закончилось полным провалом. Теперь же их владение оружием оказалось немногим лучше. Очевидно, непривычные к тяжёлому деревянному учебному оружию, они двигались неуклюже, считая лишний вес обузой. Не стоило даже думать о том, чтобы приказать им выполнить арматуру ; сложная и требующая напряжения, похожая на танец, тренировка с оружием была бы им совершенно не по плечу.

«Обнажите мечи».

Был слышен неровный скрежет дерева о дерево, поскольку даже это не было выполнено как единое целое.

«Атака».

Восемь мужчин без особого энтузиазма принялись бессистемно рубить столбы.

«Остриё, используй остриё!» — крикнул Диокл. «А ты прикройся щитом. Целься в лицо, заставь врага дрогнуть, заставь его бояться тебя».

Диокл был единственным, что было хорошо. Крупный, крепкий, молодой паннонец, получив власть и освободившись от нерадивой руки Регула, он мог бы стать прекрасным вождём.

Полдень уже перевалил за полдень. Весеннее солнце палило нещадно. С солдатами обращались как с новобранцами, которых тренировали весь день. Это давало им ещё один повод ненавидеть Баллисту. Но им это было необходимо. Переход по Борисфену вряд ли обойдётся без боя. Баллиста задумался, не стоит ли перевести их на ячменный паёк вместо пшеницы. Конечно, их плохое поведение заслуживало наказания. И всё же, хотя ему и приходилось поддерживать дисциплину, слишком деспотичными быть не следовало. У них и так было более чем достаточно причин ненавидеть его и его людей. Дисциплина им нужна, но слишком суровая мера могла оказаться контрпродуктивной.

«Снова в строю. Следующий».

Баллиста подошла к Диоклу и велела ему продолжать бой.

Баллиста, в сопровождении Кастрия, Максима и Тархона, шла обратно к обитаемой части Ольбии. Когда-то широкая улица была величественной магистралью, обрамлённой роскошными домами. Теперь же она превратилась в узкую тропу, заваленную зарослями щебня, оставшимися от давно обрушившихся жилищ ольвийской знати. Слева, сквозь пустоты, где когда-то были перистиль и декоративный сад, открывался вид на реку. Сочная весенняя трава колыхалась на склонах и холмах, где обрушились террасы. Среди полевых цветов ряды тесаного серого камня указывали на мимолётные надежды прошлого. Встречались кустарники и деревья. Кое-где, словно первобытные поселенцы среди руин какого-то высшего порядка, виднелись грубые новые постройки. Ряд гончарных печей почти упирался в стену живого города. Дальше находилась небольшая литейная. Северо-западный ветер разносил дым от их производства по широкому, усеянному островками Гипанису. Он ещё больше застилал дымкой низкую голубую полоску, обозначавшую дальний берег в двух-трёх милях отсюда.

«Мы зажаты между Сциллой и Хароном», — произнёс Тархон на сильном акценте, на искажённом греческом. «Если мы не научим этих моряков-ебунцов сражаться, они будут такими же женщинами в наших плаваниях, а прибрежные племена будут нас убивать».

«Харибда», — сказал Кастраций.

Тархон проигнорировал прерывание. «Но если мы их учим, они нападут на нас в каком-нибудь малолюдном месте. Мы куем меч Диогена».

— Дамокл, — поправил Кастриций.

«Имена не имеют значения для человека, над головой которого висит меч», — серьезно заключил Тархон.

«Им не хватает смелости», — сказал Максимус.

«Суанийцы правы, — сказал Кастраций. — Их больше сорока, а нас всего четверо; это может их воодушевить. Но римская дисциплина приструнит их».

«Мне плевать. Было время в Хибернии — я тогда был молод, меня ещё звали Мюртах, Мюртах с Долгой Дороги, — нас было впятеро больше, нет, десять к одному…»

Внимание Баллисты отвлеклось, когда Максимус пустился в длинную эпопею с множеством рубок и ударов, множеством катящихся отрубленных голов и частыми отступлениями для сцен жестокого сексуального соития, не всегда очевидными по обоюдному согласию.

Они подошли к воротам. Их преграждала телега. Небольшое стадо из шести голов скота с погонщиком ждало их. В тот же миг Баллиста отвернулся от ворот, огляделся вокруг в поисках опасности. Ничего. Он обернулся и снова осмотрел все возможные места для укрытия. Даже Максимус молчал. Все смотрели. По-прежнему ничего.

Телонес с присущей ему услужливостью проверял каждую связку — лисью, бобровую, волчью; с каждой была своя таможенная пошлина.

Сойдя с тропы, Баллиста поднялся на невысокий, поросший травой склон, который, вероятно, когда-то был передней стеной дома. Он улыбнулся своей реакции. Это был очень старый трюк: заставить телегу потерять колесо, сломать ось, застрять – сделать что угодно, лишь бы помешать закрыть ворота, – и из укрытия люди могли ворваться в город. Несколько примеров из «Защиты укреплённых позиций» Энея Тактика витали на задворках его памяти. Должно быть, прошло около десяти лет с тех пор, как он последний раз читал эту книгу. Он направлялся к Евфрату, чтобы защитить город Арету от нападения персов. Он снова печально улыбнулся. Это обернулось не к добру. Несмотря на все его усилия и весь его теоретический и практический опыт, город пал. Странно, что из немногих, кому удалось избежать смерти или рабства, трое стояли на этой разрушенной улице в другом конце света – Кастраций, Максим и он сам. С этой мыслью пришла другая, гораздо менее приятная. Калгак пережил разграбление этого города, пережил многое другое. Но Гиппофос убил его, оставил горевать тех, кто любил старого каледонца, оставил самого Максима и Баллисту, оставил Ребекку и юношу Саймона. Баллиста написал Ребекке. Письмо было длинным, писать его было трудно. Но однажды он вернётся в свой дом в Тавромении на Сицилии, где они жили, и это будет гораздо труднее. Он дарует им свободу, позаботится о том, чтобы они жили комфортно как вольноотпущенники и вольноотпущенники, но сомневался, что это послужит большим утешением.

Ветер сменился на северный. Он разносил дым от печей и горнов по стене нижнего города, по докам. Баллиста окинул взглядом стену от воды до ворот. Стена была слишком низкой. На ней не было башен. Он знал, что с внутренней стороны к ней примыкали дома. Дома затрудняли доступ к проходу по стене для защитников, но они могли бы помочь атакующему спуститься в город. Сами ворота были слишком широкими, и у них не было выступов для продольных ударов по приближающимся. Одного срубленного дерева – а поблизости росло несколько подходящих – было бы достаточно, чтобы разбить их, если бы воины, владеющие ими, были полны решимости и были готовы понести потери.

Эта стена была слабым местом Ольвии. В остальном всё было хорошо. Город представлял собой перевёрнутый треугольник, направленный на юг. Слабая северная стена была его вершиной. С восточной стороны протекала река, с западной – глубокий овраг. Цитадель, находившаяся на вершине треугольника, была прекрасным укреплённым пунктом. Она могла похвастаться массивными каменными стенами, построенными римскими войсками. Они были усеяны башнями, в каждой из которых имелись артиллерийские амбразуры. Правда, стены не содержались в хорошем состоянии. Поросшие сорняками, местами они были кое-как сложены из едва скреплённых раствором необработанных камней. Но природа способствовала их прочности. Со стороны реки к воде почти отвесно обрывался утёс. Напротив, овраг был не таким уж устрашающим. Более того, он был засажен виноградниками. На узких, вырубленных террасах даже располагались три винодельни. Но склон всё же был довольно крутым, и укрытие, которое виноградные лозы могли предоставить атакующему, заканчивалось в тридцати шагах от основания стены по голой скале. С северной стороны акрополя глубокий ров отделял его от остальной части города. В отличие от основной части города, цитадель была чрезвычайно удобна для обороны. Баллиста недоумевал, как она пала под натиском готов лет тридцать назад. Он собирался спросить об этом стратига Галерия Монтана за трапезой.

Наконец, вооруженный стражник приказал телонам пропустить телегу. Щелчок кнута, и она вместе со скотом тронулась. Баллиста и остальные последовали за ними, осторожно оглядываясь, чтобы не наткнуться на зелёные, плоские коровьи лепёшки, усеивавшие улицу. Внутри здания стояли тесно. Ещё больше печей и зернохранилищ теснились рядом с винодельнями, загонами для скота, небольшими мастерскими, магазинами и домами. Возле ворот находилась лавка, в которой, по непонятной причине, продавались только крошечные резные костяные булавки. Запахи готовящейся еды смешивались с запахами экскрементов, специй и скопления людей и животных. Улицы были грязными. Судя по словам Зенона, у агораномоса Дадага, по-видимому, были другие заботы.

Они пересекли деревянный мост через ров и прошли под аркой ворот цитадели. Вокруг стояли многочисленные вооружённые стражники в полном сарматском снаряжении: в остроконечных металлических шлемах, чешуйчатых доспехах, с луками и длинными мечами.

Дом Галерия Монтана находился сразу за воротами акрополя справа. Как и все греческие дома, он был неприступен и пуст. Они сообщили привратнику, что их ждут, и остались ждать на улице. Максим начал рассказывать старый анекдот про молодого префекта и верблюда. Он превратил его в то, что сам видел в Мавретании.

«Здоровья и великой радости», — поприветствовал гостей Монтан.

«Здоровья и большой радости», — ответили все официально.

Они следовали за Монтаном по тёмному коридору, который изгибался и внезапно выходил в залитый солнцем двор, окружённый ионическими колоннами. В центре находился небольшой бассейн с водоёмом и декоративными рыбками. В комнате, примыкавшей к дальней стене, были расставлены кушетки для трапезы. Под ногами лежала мозаика – простой геометрический узор в чёрно-белых тонах – и благоухающие растения в стратегически расставленных горшках. Здесь было тихо – лишь плеск воды – и всё было безупречно ухожено. Всё очень просто, но в то же время это был оазис городской жизни среди городской запустения.