На остров часто заходил купец. Ахилл не только соизволил явиться, но и угостил его едой и питьём. Когда все успокоились, Ахилл обратился к купцу с просьбой об одолжении. Не купит ли он ему в следующий раз, когда тот посетит Илион, девушку, принадлежавшую одному человеку? Удивлённый просьбой и ободрённый вином, купец задался вопросом, зачем герою троянская рабыня. Потому что, гость мой, ответил Ахилл, она родилась в роду Гектора и является остатком крови потомков Приама и Дардана. Думая, что герой влюблён, купец выполнил поручение. Когда он в следующий раз приплыл на остров, Ахилл похвалил его и попросил охранять девушку на ночь на своём корабле. Остров был недоступен для женщин. В тот же день Ахилл устроил купцу царский пир и одарил его многими дарами, перед которыми такие мужчины не в силах устоять. На следующее утро купец высадил девушку на берег и отчалил. Он не прошёл и ста ярдов, как услышал крики девушки. Там, на берегу, Ахиллес разрывал её на части, разрывая на части.

Баллиста сидел в бассейне в парной терм . Это были единственные общественные бани, действовавшие в городе Ольбия. Вода была не такой горячей, как должна была быть. Несмотря на это, пот лил с него. Этого следовало ожидать, когда человек бросал пить после двух-трёх дней.

Сквозь полумрак кальдариума Баллиста смотрела на настенную роспись у двери. На ней был изображен горбатый карлик. Из-под его нелепо короткой туники торчал огромный член. Художник щедро проработал выпуклую голову, придав ей фиолетовый оттенок. Вызвав у Баллисты некоторое беспокойство, он напомнил ей Калгака. Воспоминания оставались смутными, плывущими под поверхностью. Голова Баллисты болела, а грудь сжимало.

Баллиста видела много подобных гротесков по всей империи : десятки изуродованных на мозаиках и картинах, часто негров, с огромными пенисами и яичками. Сама их ненормальность должна была вызывать смех, и было общеизвестно, что смех отпугивал демонов . Поэтому уродливые часто выполняли свою апотропейную функцию в дверных проемах и банях. Римляне считали, что им нужна защита не только от демонов . Существовала опасность инвидии , или фтоноса, как называли ее греки, той самой человеческой злобной зависти, которая направляет свою злую волю на других. Говорили, что те, кто обладал дурным глазом, каким-то образом могли проникать в своих жертв невидимыми частицами завистливой злобы, вызывая болезнь, безумие и даже смерть.

Трудно было представить, что здесь есть чему завидовать, особенно внешности и характерам трёх спутников Баллисты. Все они были голыми в бассейне. Шрам на месте кончика носа Максимуса белел сквозь пар. Его маленькие глаза были зажмурены от боли похмелья. Если за ними что-то и шевелилось, то, скорее всего, это было какое-то невообразимое сочетание женщин, алкоголя, каннабиса и крайней жестокости. Кастраций время от времени шевелил рукой, но морщинистые, острые черты его лица оставались спокойными. Маленький римлянин не боялся сверхъестественных угроз. Он не уставал рассказывать о силе демона, который всегда его сопровождал; сами демоны смерти ужасались их двоих. Его внешность была столь же непривлекательной, но Тархон Суанский был совсем другим случаем. Термы всё ещё были ему чужды. Возможно, это было ощущение угрозы – физической или ментальной, человеческой или демонической – или просто непривычная близость обнажённых мужчин, но дикарь с Кавказа не чувствовал себя расслабленным. Он переминался с ноги на ногу, стараясь не задевать ноги других. Он постоянно всматривался в тени. Баллиста почувствовал прилив нежности ко всем троим, хотя потеря Калгака снова пронзила его.

Проследив за взглядом Тархона, Баллиста усомнился в том, что сами термы могли бы вызвать большую зависть. Моралист старого закала, яростно критикующий роскошь современных купаний, вряд ли нашёл бы повод для жалоб. Горячая комната была маленькой, тёмной и грязной. На потолке, похоже, была плесень. Помимо кальдария , была только раздевалка. Холодный бассейн с водой был втиснут в угол аподитерия . Они четверо были единственными купальщиками, и всё равно было тесно. Хорошо, что они не взяли с собой ни одного раба. Ванны в доме Баллисты на Сицилии были больше и лучше оборудованы.

В его усталом и ослабленном состоянии мысль о доме грозила его одолеть. Он хотел только одного – быть с сыновьями, с Юлией. Он любил виллу высоко на скалах Тавромения, любил сидеть в тенистом саду, глядя на солнце, сияющее над заливом Наксос. Но был ли это настоящий дом? Вилла досталась Юлии как часть приданого. Она принадлежала её семье на протяжении поколений. Баллиста добавил к ней что-то от себя: несколько трофеев и оружия, развешанных по стенам, расширенную библиотеку, редкие произведения искусства. Но она не была его собственностью в том смысле, в каком принадлежала Юлии, или его сыновьям. Они всегда это знали. Для него это была короткая солнечная интерлюдия. Прошли годы с тех пор, как он был там в последний раз. Это место приобрело мифический статус, как Альфхейм или Острова Блаженных.

Пот щипал глаза. Он протёр их вместе с сентиментальными мыслями. Сейчас не было смысла зацикливаться на Тавромении. Он направлялся на дальний север, в Ангелн, свою родину, а там бань не было. Вспомнилась строка Тацита. Бритты, спешащие облачиться в тоги и бани, принимая эти признаки рабства за гуманность . В таком случае его путь должен был стать бегством от рабства к свободе. Почему-то он в этом сомневался.

Мимо гнома в комнату тихо прошёл мужчина. Не было слышно звука башмаков, защищающих его ноги от горячего пола. В его руке блеснул металл. Вода взорвалась, когда Тархон вынырнул из бассейна. Баллиста поскользнулся и с трудом поднялся на ноги. Максимус и Кастриций вскочили, магически выхватив ножи из полотенец.

Незнакомец закричал, когда Тархон ударил его об стену. Ведро откатилось, а стригиль заскреб по плитке. Тархон схватил его за горло.

«Нет!» — крикнул Баллиста. «Оставьте его. Это всего лишь банщик».

Раб убежал, когда Тархон отпустил его.

Баллиста улыбнулась суанийцу. «Ты действовал быстро, но дальнейшие убийства не пойдут на пользу. Над нами всё ещё висят два погибших моряка с берега».

Нужно было прекратить пить, обуздать чувство вины и восстановить дисциплину. Баллиста понимал, что он и его семья представляют опасность как для себя, так и для любого, кто встанет у них на пути. Этому нужно было положить конец.

IV

Ольвия

Авл Воконий Зенон, Vir Perfectissimus , специальный посланник на крайнем севере Августа Галлиена, Пия, Счастливого и Непобедимого, восседал на почетном месте, каким оно и было, в здании совета города Ольвии. Свет проникал через открытую дверь и окна. Стекла в окнах отсутствовали. Очевидно, здание, расположенное высоко на акрополе, когда-то было преторием римского армейского подразделения. Буле , должно быть, переехал в офицерские покои, когда, после катастрофы при Абрите тринадцать лет назад, новый император Галл отозвал войска с севера Эвксинского моря. Судя по всему, с тех пор совет не потратил ни на ремонт, ни на украшение.

Заседание продолжалось уже час или больше. Пожизненная служба на императорской службе наделила Зенона огромным запасом терпения. После долгих молитв богам слово взял магистрат, носивший титул агораномос , и пока не собирался уступать. Сначала он, с подробнейшими подробностями и на плохом греческом, изложил проблему нехватки зерна, поразившей город. Общественные зернохранилища были практически пусты, цены стремительно росли; ходили мрачные слухи о накоплении запасов и спекуляции. Гражданин Ольвии, теперь проживающий в Византии, пожертвовал корабль с пшеницей. Буле решил рекомендовать собранию проголосовать за установку этой статуи за государственный счёт. Учитывая стеснённое положение городских финансов, старую статую следовало освятить заново. Несмотря на эту божественную щедрость, продолжал агораномос , требовалось гораздо больше. Без явного сопротивления два советника объявили, что предоставят зерно из своих личных запасов. Последовали более щедрые похвалы, и еще два забытых благотворителя более ранней эпохи лишились посвящений на своих статуях.

Агораном теперь говорил о сокровищах храма. Мысли Зенона переместились к баням и ужину. По крайней мере одна из бань все еще действовала, пусть и крошечная и вонючая, и он поручил одному из своих сыновей купить устриц и леща. Морепродукты были удивительно дешевы в этой глуши по сравнению с Византией, не говоря уже о Риме. Повышенные голоса с грубым акцентом вернули его к действительности. Очевидно, годом ранее Буле разрешил жрецам Аполлона заложить несколько священных золотых сосудов. Иностранец, у которого они хранились, угрожал вывезти их за границу и переплавить. Несколько язвительное распределение вины продолжалось некоторое время, постоянно накаляясь, пока первый архонт Каллистрат не объявил, что он потребует их обратно за свои собственные деньги. Заем будет предоставлен на год, без процентов. Затем членам Буле пришлось вытерпеть, как Каллистрат пустился в импровизированную речь о homonoia ; Разве они не понимали, что гражданская гармония — величайшее сокровище, которым может обладать полис ?

Буле было всего двадцать человек . Зенон внимательно изучал их. Все они были одеты в национальном стиле: вышитые сарматские туники и штаны, короткие чёрные плащи, длинные мечи на бедрах. Зенон вспомнил историю Скила у Геродота. Скил был царём кочевых скифов в этих краях, но его мать была гречанкой. Она научила его этому языку и воспитала в нём любовь ко всему эллинскому. Когда Скил пришёл в Ольвию, он оставил своё войско за стенами и вошёл в ворота один. Внутри Скил сменил скифскую одежду на греческую. У него был дом в городе, где он держал женщину, которую считал своей женой. Возможно, у них были дети; Геродот не уточнял. Каждый раз он оставался там на месяц или больше. Такое положение дел сохранялось в течение многих лет. В конце концов, один из жителей Ольвии рассказал об этом скифам, и никто не мог сказать, по какой причине. Отвергнутый своим народом, преследуемый и, в конце концов, преданный, Скил был обезглавлен.

Глядя на советников Ольвии, Зенон подумал, что культурные влияния теперь сильно меняются. Они делали это уже давно. Жители Ольвии носили кочевую одежду более ста пятидесяти лет назад, когда в город прибыл философ Дион из Прусы. И всё же Дион считал их эллинами, находил в них достоинства. Они были храбры, знали Гомера наизусть, некоторые из них любили Платона и – что всегда было важным фактором для Диона – слушали его философские рассуждения и почитали его. Дион был человеком скользким, часто говорил больше или меньше правды о себе и других. Зенон знал одну вещь об ольвийцах, которую Дион умалчивал. Многие из них носили варварские имена, как, например, этот агораномос Дадаг, или Падаг, как его там ни звали.

Наконец, наконец, греческий магистрат с сарматским или персидским именем замолчал. Слово взял стратег , отвечавший за оборону города. Имя у этого было чисто римское. Марк Галерий Монтан Прокул, как и многие в Буле , был чисто выбрит. Зенон улыбнулся, вспомнив, как Дион утверждал, что только один человек во всем городе брился – из лести римлянам; и все его сограждане поносили его за это. Может быть, мода изменилась, а может быть, Дион снова кривил душой. Многим интеллектуалам нельзя было доверять.

Монтан рассказал ещё одну печальную историю. Группа рабов сбежала. Они украли лодку и добрались до места под названием Гилея. Очевидно, это место находилось неподалёку, где-то в большом болотистом устье, где сливались реки Гипанис и Борисфен. Там были алтари и священные рощи, которые рабы осквернили. Скопление лесов считалось причиной того, что ольвийское ополчение под командованием Монтана не смогло ни убить, ни схватить, ни вытеснить их. В последнее время беглецы занялись пиратством.

Зенон уже подумал, не нужно ли ему сходить в туалет, как вдруг понял, что обращаются прямо к нему. Значит, была причина, по которой его присутствие было вызвано не только убийствами в прибрежном баре. Монтан утверждал, что некое провиденциальное божество послало императорский военный корабль с сорока членами экипажа, чтобы помочь городу в этом испытании.

В тишине Зенон медленно поднялся на ноги и сделал три шага к центру обшарпанной комнаты. Он посмотрел на Монтана, затем на пол, нахмурился и задумчиво кивнул. Он не слишком любил современных софистов – гораздо больше предпочитал декламацию Гомера, – но достаточно послушал их показательные выступления, чтобы усвоить пару трюков. Он выждал время, прежде чем резко поднять взгляд, словно его веские размышления достигли некоего неизбежного результата.

«Положение серьёзное, и сердце зовёт меня помочь». Зенон снова замолчал, словно образ человеколюбия боролся с долгом. «Но, по совести говоря, я не могу. Мне оказана честь, что благороднейший Август сам поручил мне поручение. Промедление было бы равносильно неподчинению императорскому повелению ».

Раздался громкий ропот о ничтожности его поручения. Некоторые, и их было вполне слышно, задавались вопросом, какой император заботится о янтарных украшениях вместо благополучия своих подданных. Один из них вспомнил печально известную фразу Галлиена, когда ему сообщили о восстании Постума в Галлии: «Разве Res Publica может быть в безопасности без атребатических плащей?»

«Следует помнить, что невыполнение императорских приказов — это не что иное, как величавость ».

Услышав латинское слово, означающее «измена», Буль затих.

«Насколько я понимаю, город Ольвия находится под военной юрисдикцией наместника Нижней Мёзии, и вам следует обратиться к нему». Зенон вернулся на своё место. По возможности, перекладывайте ответственность. Всё, что он сказал, было правдой, и эта тихая заводь ничего для него не значила.

Советники принялись спорить о том, какие меры, если таковые имеются, они могут принять в отношении рабов.

«Боги земные, – подумал Зенон, – трудно представить, что Ольвия когда-то была могущественным городом, бросившим вызов Александру Македонскому, разбившим тридцатитысячное войско и убившим его наместника во Фракии. Какой же полис теперь надеется, что один речной сторожевой корабль и сорок человек принесут ему спасение? Была ли Ольвия вообще эллинским полисом ?»