Галлиен считал, что никто, за исключением интеллектуала из Александрийского музея или завсегдатая школ философов и софистов, не мог обладать опытом императора, который, казалось бы, внимательно слушал речи, думая при этом о совершенно другом. Галлиен знал, что скажет Тацит. Это предвидение не имело никакого отношения к фрументариям . Аргументы против Платонополиса были многократно повторены в различных формах.

Продвижение одной философской школы оттолкнуло бы все остальные. Хотя догматы ни одной из них не обязательно вели к сопротивлению монархии, они часто служили моральной опорой для людей, замышлявших убийство правителя. Брут был стоиком, Кассий – эпикурейцем, а Цезарь умер. Менее радикальный, но, возможно, более разрушительный в долгосрочной перспективе – боги предотвратят любое безумное покушение на жизнь принцепса – интеллектуалы формировали общественное мнение. Речи и сочинения философов могли исказить образ славного правления Галлиена. Уличные киники всегда были готовы обрушиться с критикой даже на лучших из императоров.

«А что насчет самого этого места?»

Риторический вопрос вернул Галлиена к его окружению.

«Пифагорейцы пришли сюда в поисках просветления, но в итоге погрязли в грязных суевериях и жажде мирской власти. Это напоминает речь Цицерона, произнесённую против предложения Рулла селиться в Капуе. Земля там роскошная, она делала людей, живших там, такими же, и это делало их врагами Рима».

Галлиен улыбнулся, признавая новизну этого высококультурного аргумента. Те из традиционной элиты, кто насмехался над военными с Дуная, были глупцами. Семья Тацита испокон веков владела обширными поместьями; многие его соотечественники были более грубы – например, Аврелиан Руко-Клинок . Но объединяло этих суровых людей с севера их почтение к традициям Рима. Во многих отношениях они были ближе к mos maiorum, чем изнеженные и оборванные богачи, родившиеся в мраморных дворцах на семи холмах или роскошных виллах на берегу Неаполитанского залива.

Тацит переключился на финансы. Галлиен прекрасно понимал, к чему это может привести. Плотин сильно недооценил истинную стоимость. Если уж строить, то лучше взяться за план самого императора – портик вдоль Фламиниевой дороги. В отличие от этого захолустного места на Апеннинах, здесь можно было бы найти работу для вечно беспокойного римского плебса.

Тацит неизбежно должен был закончить рассуждением о том, что в эпоху узурпации и варварских набегов деньги лучше потратить на армию. Безопасность империи должна быть превыше всего в эти времена железа и ржавчины.

При этой мысли Галлиен почувствовал, как стягивается его кожа. Свет стал каким-то новым, ясным, среди деревьев послышалась едва заметная музыка. Он знал, что Геракл, его божественный спутник, рядом с ним. Божество проникло в душу Галлиена и вытащило её из его тела.

Надёжно завёрнутый в шкуру Немейского льва, Галлиен поднялся в воздух. Преодолев вершины Апеннин, он полетел на север. Всё выше и выше, пока его божественный друг не поставил его на высочайшую вершину Альп. Оттуда они взирали на всю землю и всё море. Геракл возложил на них руки, словно на инструмент, способный играть на всех ладах, и под его пальцами они все запели вместе.

Вся империя и всё, что в ней было, было раскинуто, словно ожившая карта, где горы были вместо костей, реки и дороги – вместо вен. На востоке Оденат Пальмирский повёл войну против персов. Галлиен видел, как Ктесифон пылал, а жители востока в панике бежали. К северу от Эвксина, на обширных равнинах, кочевники-всадники разворачивались, когда аланы сражались с герулами и уругундами. Ни у кого из них не было времени обратиться в сторону империи. Двигаясь на запад, царь Боспора вновь поклонился императорским штандартам. Малополезный в бою, он, по крайней мере, поднимет тревогу, если пиратские племена региона – бораны, гретунги, тервинги, гепиды и тайфалы – сядут в свои лодки и отправятся на юг. Вдоль Истра всё было спокойно. Верные люди правили вооружёнными провинциями Мёзия и Паннония. С помощью Аттала из Маркоманов они наблюдали за воинственными ордами карпов, сарматов, квадов и вандалов.

Запад был иным. Подлый самозванец Постум – клятвопреступник, детоубийца – обосновался в Галлии. Коррумпированные, корыстные придворные, предатели, шептали ему на ухо мерзости. Непостоянные легионы вдоль Рейна приносили ему святотатственные клятвы. Провинции Британии и Испании – величавые матроны, низведённые до шлюх – пресмыкались и подчинялись его воле. Даже гордые варвары далёкого севера принимали его порочные субсидии. Фризы, саксы, даже англы прекратили набеги на земли, которые он тиранил. В этом году, по крайней мере, последние должны были измениться – Галлиен отправил мандаты и людей, чтобы привести в действие его планы на Дальнем Севере. В этом году он также расправится с Рецией, мятежной провинцией, приютившейся у его ног к северу от Альп. Сделав все это, в следующем году Галлиен Непобедимый выступит во главе полевой армии, пересечет Альпы и обрушит на противника весь ужас своей мести.

За сверкающим морем, далеко на юге, солнце палило Африку. Всё было словно в сонном состоянии. Но в мареве жары вились странные слухи. Местный мятежник Фараксен не погиб. Где-то в пещере Высокого Атласа его бестелесная голова пела песни о революции и апокалипсисе.

Галлиен отмахнулся от фрагментов этого горячечного сна и вновь обратил свой взор на восток. Если Оденат, назначенный им корректором Тотием Ориентисом , сохранит верность, ничто не сможет остановить вторжение в Галлию в следующем году. Если Оденат сохранит верность…

III

Ольвия

Волосы Ахилла были густыми, прекраснее золота. Нос у него был не совсем орлиный, но почти орлиный; лоб имел форму полумесяца. В голубовато-серых глазах героя светилось некое нетерпение. Легкий ветерок шевелил верхушки тополей и вязов вокруг святилища. Цапли и журавли парили низко, морская вода падала с их крыльев, словно роса. Патрокл приблизился; голова держалась прямо, словно в школе борцов, ноздри раздувались, как у нетерпеливого коня. Его оливковая кожа была приятной на ощупь. Тёмные, чёрные глаза пристально смотрели на Ахилла. Акт желания начинается в глазах.

Топот лошадей. Высокий, пронзительный женский визг. Множество чаек хрипло взмыли в воздух. Амазонки устремились к святилищу, громко крича и погоняя своих кобыл. Ахилл подскочил, издав свой великий клич. Кобылы отказались, боевой клич вселил в них ужас сильнее любых удил или хлыста. Поднявшись на дыбы и бросившись вперед, они сбросили своих всадников. Амазонки растянулись на земле, избитые и ошеломленные. Лошади переняли повадки диких зверей, взъерошили гривы, навострили уши, словно свирепые львы. Они набросились на своих бывших всадниц, разрывая предплечья лежащих женщин, топча их острыми копытами. Разорвав им грудную клетку, они принялись за внутренности, пожирая их. Святилище превратилось в бойню, ужасную до невероятия. Женщины лежали повсюду, ещё дышащие и наполовину съеденные. Повсюду были оторванные конечности и куски плоти, сочящиеся звериной слюной.

Аманций ухватился за нити сна, смешанные вожделение и отвращение. Он открыл глаза. Маленькая мансарда. Его сын, Ион, спал по ту сторону порога. В обитаемом квартале Ольвии пространство было в дефиците, не говоря уже о акрополе.

Он разбудил Иона, послал его купить свежих фруктов, оксигалы и мёда, чтобы подсластить йогурт. Не было нужды жить как варвар, даже в окружении варваров. Он велел Иону добывать себе хлеб, а не рабский. Аманций вообразил себя добрым господином.

Когда мальчик ушел, Аманций откинулся на подушки, его внушительное брюшко поднималось и опускалось в такт дыханию. Он подумал, что ему следует написать Цензорину. Трудно было найти уединение, чтобы писать секретные письма. Его пухлые пальцы потянулись к блокноту и стилу. Они замерли в воздухе. Что же ему было сообщить? За последние два года путешествий в варварстве по дикому Кавказу и краю света в Степи Аманций считал, что предоставил ценную информацию. Насколько ему было известно, из его затеи с обнаружением возможно изменнической переписки между корректором Галлиена Тотием Ориентом , Оденатом, и Навлобатом, царем диких герулов, пока ничего не вышло. Но он льстил себя надеждой, что возвращение царя Боспора к дружбе с Римом было во многом его заслугой. Префект претория был не из тех, кого беспокоят мелочи. О чем он мог рассказать Цензоринусу сейчас — о пьяной драке в баре?

Амантиус откинулся назад, пытаясь выкинуть это из головы – спрятавшись под столом, пока двое мужчин умирали. Он любовался драгоценностями на своих руках: гранатами и сапфирами в золотой оправе. Никто не мог украсть кольца, если только ты уже не был мертв. Эта мысль заставила его содрогнуться. Он так хотел вернуться домой. Боги не дай, не в Абасгию, где он родился. Осталось мало воспоминаний, да и те, что плохие – боль от ножа, известие о гибели семьи. Он не хотел быть красивым ребенком, быть кастрированным или невольно стать причиной смерти родителей и братьев. У него не хватало смелости мстить. Абасгия ничего для него не значила. Чего он хотел – желал всей душой – так это вернуться к своим, во дворец в Риме. Дружба, императорская милость, цивилизация и безопасность; он был там счастлив.

Это было несправедливо. Он пережил Албанию, Суанию, даже море травы. Чудом он выжил, когда многие другие погибли. Он был на пути домой. Аманций никогда не знал таких страданий, как в тот день в Византии, когда новые порядки прибыли, чтобы стать секретарём этой миссии на дальнем севере.

И миссия была несчастливой, если не обреченной. Поначалу не было ничего хуже неудобств путешествия на военном корабле, вынужденной близости с грубыми людьми, которые питали общие предрассудки против таких, как он. Он видел, как они, большой палец между указательным и средним, делали знак, отвращающий зло. Он игнорировал бормотание – обезьяна, ворона, не голубь и не ворон, дурное предзнаменование.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как шторм разразился у устья Истра. «Аргест» поднялся на северо-западе, взобравшись на волны и увлекая триеру в дикий Эвксин. Когда сквозь брызги и низкие, мчащиеся облака показался остров Левка, радость довела их до слёз. Они обнялись, радуясь своему спасению. Все, кроме Аманция. Никто не обнимал евнуха, как не обнимал обезьяну.

Галера обогнула северный мыс и встала на якорь в небольшой скалистой бухте, дававшей некоторое укрытие. Пробираясь по абордажным трапам в прибое, по коварным скалам, они вынырнули на берег, промокнув до нитки.

Буря всё ещё бушевала, когда солнце скрылось за облаками. Зенон сказал, что им нужно вернуться на борт. Аманций поддержал его. Левка была островом Ахиллеса. Никто не ночевал там, не рискуя жизнью. Это навлекло на себя гнев героя.

Триерарх отклонил эту идею. Корабль стоял на двух якорях, но это было плохое место для удержания. Он мог в любой момент сняться с якоря. Если ветер переменится, это будет неизбежно. Только глупец станет подвергать себя опасности , чтобы предотвратить нечто неуловимое в будущем. Утром они умилостивят Ахилла.

В темноте и под дождём они пробирались через лес к центру острова. Рядом с храмом находился портик. Там они и устроились на ночлег, промокшие до нитки и неуютно. Амантиус почти не спал, съежившись чуть в стороне от остальных, полный страха, словно загнанный зверь во временном логове. Божественные запреты не должны были быть нарушены.

Когда взошло солнце, шторм утих. Последние облака, словно чернила, убежали на восток. Листья священной рощи сверкали. Чайки и морские вороны кружили над скалами. Остров был небольшим, но диких коз было в изобилии. Команда вскоре поймала одну. Прежде чем ее можно было принести в жертву, они должны были выяснить, приемлема ли она для Ахилла. Формула была хорошо известна. Зенон возложил подношение на круглый алтарь перед храмом. Оно было щедрым и подобающим: серебряная чаша с золотыми сценами из « Илиады» . Они ждали знака, который означал, что герой одобрил. Его слуги не появлялись. Через некоторое время Зенон положил в чашу серебряные монеты. Небо над алтарем оставалось пустым. Наконец, были добавлены золотые монеты. Было бесчисленное множество птиц: над морем, вокруг скал, высоко над верхушками деревьев. Ни один из них не опустился низко над алтарем, чтобы обмахивать жертву взмахами крыльев или помазать ее падающей морской водой.

Зенон смело заявил, что всё произошло так, как он и ожидал. Ночью ему во сне явился Патрокл. Сын Менетия рассказал ему, что Ахилл отправился в Фессалию, чтобы скитаться по равнинам и холмам своего детства. Зенон объявил, что козёл должен быть отпущен на свободу. Приношения останутся. Они порадуют Ахилла по возвращении. Перед отплытием они совершат возлияния.

Ложь была столь очевидна. Моряки были одними из самых суеверных людей в мире. К несчастью, они собрались в бухте, поднялись на борт и подготовили трирему . Евнух, верный предвестник неудач, был угрюмо окинут взглядом. Вино, вылитое в море с благочестивыми речами, ничуть не подняло им настроение.

Однако остаток плавания прошёл благополучно. Преобладающий северо-восточный ветер так и не вернулся. Аргест продолжал дуть, но уже слабее. Ветер дул с траверза или кормы, и трирема шла в основном под парусами. Вскоре гребцы, развалившись на скамьях, пели и шутили, если офицеры их не успокаивали. Подобно плебеям или варварам, моряки быстро менялись, не задумываясь. Страшный гнев Ахилла утих. Аманций не забыл неумолимого гнева Ахилла.

Лёжа в постели, ожидая возвращения Иона, Аманций размышлял об острове Ахилла. Он был создан любовью и для любви. Мать Ахилла, Фетида, попросила Посейдона создать остров, где её сын и Елена могли бы жить вместе, сбросив с себя груз смертной плоти. Бог моря удовлетворил её просьбу, решив, что остров может также служить убежищем для мореплавателей. Посейдон и Амфитрита, а также все нереиды и водные духи присутствовали на свадьбе. И там на протяжении веков Ахилл и Елена занимались любовью и пели вместе. Но это был также остров крови. Помимо ужасной судьбы амазонок, была ещё история троянской девушки.