Баллиста сделал большой глоток из кубка. Вкус бузины становился приторным. Почти всё приторно, если выпить достаточно натощак. Если не охотиться на Гиппопота, то лучше бы ему быть дома на Сицилии, с женой и сыновьями, охранять их. Конечно, между ним и Джулией давно не всё было гладко – он не понимал, почему, возможно, по его вине. Но с сыновьями всё было иначе. Прошло две зимы с тех пор, как он их видел. Исангриму сейчас должно было быть двенадцать, его день рождения – в календы этого месяца. Дернхельму исполнилось пять в ноябре прошлого года. Младший изменился сильнее, возможно, до неузнаваемости.

Бедный старый Калгак любил их. Каледонец был жалким, уродливым старым ублюдком. Но он всегда был рядом, с тех пор как сам Баллиста был ребёнком. Калгак путешествовал с ним по империи , служил на всех далёких границах. Максимус был хорошим другом. Они были вместе много лет. Они были близки. Кастрий был менее близким — он был странным. Но маленький римлянин тоже был с ним много лет, время от времени. Тархон Суанец был верен, пусть даже и часто непонятен. Но ни один из них не был Калгаком. Единственным человеком, с которым Баллиста разговаривала в худшие времена, в самые неопределённые и беззащитные моменты.

Баллиста понимал, что уже пьян, мысли его блуждали, сентиментальные, полные жалости к себе. Возможно, ему стоит поесть. Он сосредоточился, пытаясь сосредоточиться на причале снаружи.

Большой торговый корабль, прибывший с юга, уже причалил к берегу. Десятки амфор вытаскивали на берег, повсюду были люди. Аманций, нелепо выглядящий в алом плаще и шёлковых туфлях, пробирался сквозь суету, одновременно властный и неуверенный.

Евнух вошёл в бар. Ножницы мгновенно замолчали, устремив взгляды на незнакомца.

«Эй, прелесть», — крикнул кто-то на грубом греческом, — «у нас уже есть шлюхи».

Они рассмеялись. Один сделал знак, чтобы отвратить зло. Все знали, что евнухи – это как обезьяны или калеки, дурное предзнаменование.

Амантиус остановился в нерешительности.

«Отвали, нам такие, как ты, здесь не нужны», — один из головорезов встал из-за стола.

«Извинись». Баллиста оказался на ногах, лицом к лицу со стоящим человеком с ножом.

«А ты кто, чёрт возьми, такой?» Большинству мужчин требуется несколько мгновений, чтобы довести себя до насилия, и порой это становится досадной слабостью.

«Извинись перед евнухом».

«Ты можешь трахаться...»

Баллиста с силой ударил мужчину по лицу своей чашкой. Голова мужчины откинулась назад, брызнула кровь, когда осколки глиняной посуды расцарапали кожу. Он рухнул на пол, закрыв лицо руками.

Справа шлюха замахнулась тяжёлым кувшином вина на Баллисту. Он отшатнулся. Когда кувшин пролетел мимо, он ударил её по лицу. Кости носа сломались под его кулаком. Она упала.

«Клинок!» — крикнул Максимус.

Баллиста упал, повернулся и вырвал кинжал. Боль пронзила левую руку. Он вонзил остриё кинжала туда, где должен был быть живот противника. Ничего. Мужчина сбавил скорость, отступил, приняв боевую стойку. Баллиста сделал то же самое – места для работы мечом не было. Кровь текла по руке. Глубокий порез в верхней части тела. Глубоко в животе у него болело. Шум оглушал чувства. Следи за клинком. Следи за клинком.

Кинжал мужчины извивался, словно незрячий стальной хищник, почуявший тёплую кровь. Баллиста почувствовал подступающую тошноту. Не обращая внимания на боль, он схватил ножны меча левой рукой, отведя их подальше от ног. Мужчина переложил клинок в левую руку, сделал выпад. Баллиста отступил, нанёс удар. Мужчина уклонился, перебросил оружие обратно в правую. Он уже делал это раньше. Следи за клинком.

Краем глаза Баллиста заметил, как лежащий на полу человек шевельнулся. Он шагнул к нему. Стоявший на ногах преградил ему путь. Баллиста отступил в сторону. Шум отражался от стен, и Баллиста с противником оказались островком тишины в хаосе.

Раненый пытался подняться. Баллисте пришлось действовать. Он подбросил кинжал в воздух, поймал его лезвие на первом обороте и закрутил его в лицо стоящего человека с ножом. От неожиданности его противник дернулся в сторону, потеряв равновесие, нарушив защиту. Баллиста выхватил меч, резко взмахнул им и сделал выпад. Два быстрых шага. Тяжелая спата отбила кинжал в сторону. Ее стальной наконечник вонзился под грудь, за ним последовало два фута стали. Мужчина захрипел, выронил оружие, схватился за клинок. Не глядя ему в лицо, Баллиста вывернул меч, оттолкнул его, подхватил спату и повернулся, чтобы разобраться с другим на полу. Мужчина торопливо убирался под стол.

Треск ломающегося дерева; свет хлынул с другого ракурса. Кто-то выбил заднюю дверь. Из комнаты вылетели какие-то фигуры. Последним, пошатываясь, но быстро выпрыгнул мужчина с пола.

Баллиста осмотрел комнату. Трое его друзей стояли на ногах, на первый взгляд невредимые. Евнух съежился под столом. Убитый ножом мужчина у его ног, задыхаясь в растекающейся луже тёмной крови. Ещё один неподвижно лежал перед Максимусом. Шлюха лежала без сознания на спине, её лицо было залито кровью.

II

Кампания в Италии

Император Галлиен подавил зевок. День выдался долгим, приятным, но утомительным. Одевшись при свете фонаря, они сели в коней задолго до рассвета. Они проехали через плодородные поля Кампании, затем поднялись в предгорья Апеннин, где хорошие римские дороги сменились узкими, протоптанными тропами, обрамленными дубовыми рощами. Легкий весенний ветерок играл в листве, а высоко в безоблачном синем небе порхали ласточки. Утро выдалось подходящим для верховой езды. Вся императорская свита была верхом, за исключением философа Плотина. Учитывая его возраст и многочисленные недуги, Галлиен разрешил платонику путешествовать в легкой двухколесной повозке. Такое внимание было признаком civilis princeps . Конечно, ни один император, кроме самых цивилизованных правителей, не отправился бы в такое путешествие в первый же день.

Первый взгляд на место назначения побудил Галлиена процитировать Гомера:

Ибо я хорошо знаю это в сердце моем, и разум мой знает это:

Настанет день, когда священный Илион погибнет,

И Приам, и народ Приама с крепким ясеневым копьем.

Те же слова Гектора, которые Сципион произнёс, глядя на руины Карфагена около четырёхсот лет назад. Неудивительно, что императорская свита, включая философов, откинула плащи и тихо восхваляла уместность цитаты. Только Фреки Аламанн и его германские телохранители не присоединились к аплодисментам. Пайдейя ничего не значила для них – вряд ли кто-то из них понимал по-гречески, – но даже в день, посвящённый культуре, император не мог обойтись без вооружённой охраны.

Город лежал в руинах. Его внешняя стена представляла собой лишь невысокий, поросший травой вал, из которого изредка торчали глыбы обветренного камня. Внутри улицы были завалены заросшими сорняками обломками. На месте бывшей агоры и гимнасия росли взрослые деревья. Стены немногих домов возвышались на несколько футов. Одинокие колонны, некоторые из которых стояли под опасными углами, отмечали место давно покинутых богами и людьми храмов.

С цитаделью дела обстояли немного лучше. Местами её стены всё ещё стояли, пусть и ненадёжно. На её вершине, бросая вызов векам, возвышалась огромная башня и храм египетских богов. Тёмные и первобытные, они словно всё ещё ждали стражников, жрецов и верующих.

И над всем этим возвышались вершины Апеннин, великолепные, яркие и далекие в лучах весеннего солнца.

Выйдя из экипажа, Плотин повёл Галлиена по площадке. Поддерживаемый с одной стороны своим философским посохом, а с другой – Амелием, своим суетливым, стареющим главным учеником, Плотин был неутомим. На деле демонстрируя свою веру в то, что тело не лучше тюрьмы, он не делал никаких уступок язвам на ногах. Продираясь сквозь подлесок, карабкаясь по обрушившимся каменным кладкам, тревожа мелких ящериц, гревшихся на солнышке, в дневной жаре он излагал своё видение. Придворные и германские телохранители истощились – последние никогда не были хороши в жару, – но Плотин не сдавался. Галлиену показалось, что старые глаза философа стали менее затуманенными; его голос, безусловно, окреп.

Когда-то это запустение было городом пифагорейцев. Их стертые надписи и странные символы виднелись сквозь плющ и мох. По-своему они искали мудрости и божественного. Но они выбрали неверный путь. Они впали в темную магию и политическую тиранию. За это они были справедливо осуждены. Теперь, с милостью императора, это место могло возродиться, возродиться в справедливости и истине, согласно учениям Платона.

Это обошлось бы императорскому фиску немного, вероятно, не больше миллиона сестерциев, поскольку взносы были обещаны многими богатыми последователями Платона. Сенаторы Фирм, Марцелл Оронтий и Сабинилл уже пообещали крупные суммы. Требовалось пять тысяч поселенцев. Лучше всего подойдут ветераны войны, привыкшие к дисциплине, но безземельные крестьяне, представители городского плебса, даже варвары-беженцы или пленные сойдутся — истинная философия может просветить самых невежественных, усмирить самых диких. Избранная группа выдающихся философов составит Ночной совет. Эти хранители добродетели будут управлять городом. Платонополис станет чудом этого и грядущих веков — городом, управляемым Законами Платона , утопией, ставшей реальностью благодаря пайдейе Галлиена Августа, мудрости и учености императора.

Наконец, настало время полуденной трапезы, и настала очередь Галлиена удивлять. В тенистой оливковой роще на склоне, возвышающемся над будущим городом, император приказал своим слугам приготовить простые кушетки и кедровые столы, уставленные несезонной едой. Мальчики, одетые как паны, играли на свирелях, а хорошенькие юные пастушки пасли свои искусно выстриженные стада. Для послеобеденного отдыха были устроены кубикулы из роз. На создание этого мимолетного идеала сельской простоты не жалели средств.

Увенчанный венком и пресыщенный, Галлиен откинулся назад, держа чашу в руке, а у его ног лежал красивый греческий юноша. Другие миловидные слуги скользили по роще, их нежная юность восхитительно контрастировала с узловатыми серебристыми стволами деревьев. Галлиен отмечал, что большинство последователей Плотина демонстрировали отстраненность, подобающую их призванию. Однако один Диофан, несмотря на грубый плащ и нестриженую бороду, казался далеко не равнодушным к их прелестям.

На ложе рядом с Галлиеном сидел пожилой сенатор Тацит, совершенно равнодушный ни к демонстрируемой красоте, ни к еде и питью. Он торжественно откусывал кусочек сухого хлеба, время от времени обмакивая его в немного оливкового масла. На его тарелке лежали лишь кусочек холодного фазана и несколько листьев салата. Разбавленного вина он выпил ровно столько, чтобы быть вежливым. Он лишь немного расслабил перевязь с мечом.

Галлиен прекрасно знал о суровом домашнем режиме Тацита. Дунайский царь придерживался мнения, что салат охлаждает плотские желания – он был ярым противником плотских желаний. Точно так же Галлиен знал, почему Тацит покинул своё поместье в Интерамне и сегодня испросил разрешения присутствовать на одном из императорских комитов . Естественно, за фигурой столь высокого ранга и влияния – могущественным военачальником с Дуная, дослужившимся до консула – следили фрументарии . Императорский шпион при дворе Тацита заранее предупредил о просьбе и её причине.

Платонополис вызвал яростное сопротивление. Стоики, киники, эпикурейцы, перипатетики и, конечно же, позднейшие неопифагорейцы объединились с мегарейцами, киренейцами и последователями ещё более туманных учений, чтобы осудить всю эту концепцию. Ни одна секта не хотела видеть другую в императорской милости. Все они были крайне нефилософичны в своих жалобах.

Более весомое сопротивление исходило из армии. Несколькими годами ранее, под влиянием отрядов северных варваров, не желавших покидать поле боя живыми после гибели своего вождя, и вспомнив о соратниках Александра Македонского и его преемников, Галлиен учредил институт протекторов . Протектор , будучи одновременно телохранителем и старшим офицером, давал личную клятву на обнажённом клинке сражаться насмерть за императора. Клятва давала право носить оружие в присутствии императора.

Протекторы , казалось, были едины в своей враждебности к Платонополису. Их лояльность давала им определенную свободу действий. Авреол, префект кавалерии, использовал мягкие слова для человека, выросшего пастухом среди полуварварских гетов. Домициан спорил звучным тоном человека, претендующего на происхождение от императора. Однако другие пошли дальше. Префект претория Волузиан говорил как прямолинейный бывший солдат, которым он и был. Камсисолей размахивал руками, настолько возбужденный, насколько можно было ожидать от египтянина. Аврелиан — тот, которого они называли Рукой-к-Стали — даже повысил голос на императорском консилиуме , к ужасу силентариев . Тацит был одним из них, и он был последним броском протекторов .

Галлиен решил удовлетворить прошение Плотина. Императорское правление требовало памятников. Архитекторы создали лишь проблемы, задержки и дополнительные расходы, возводя новый колосс Галлиена на Эсквилине. Существовали лишь его гигантские ступни. И будущие поколения могли принять его размеры за нечто претенциозное. Город, посвящённый пайдее , Платону, никогда не мог позволить себе такие расходы.

И всё же Галлиен выслушал Тацита. Принцепс цивилизма не действовал по прихоти, по личным склонностям, подобно восточному деспоту. Хороший император советовался с друзьями, позволял своим друзьям высказывать своё мнение. Свобода слова должна быть разрешена как на официальных советах, так и за пределами консилиума, за деревенской трапезой у подножия Апеннин.

« Господин ». Тацит, очевидно, посчитал этот момент благоприятным.

Галлиен любезно разрешил другу высказать то, что у него на уме. Морщинистое лицо Тацита, никогда не отличавшееся легкомыслием, приняло выражение глубокой глубины, и он пустился в рассуждения.