Взгляд через плечо. Движение между стволами деревьев. Они приближались. Он споткнулся о корень. Лицом вниз, растянулся в грязи, затем покатился вниз по склону. Запыхавшись, он выбил нож из руки. Зловоние лесной подстилки и собственный страх.

Они были вокруг него, на вершине склона. Ужасные, бледные лица, сталь в руках.

«Почему? Почему я? Я никогда не причинял тебе вреда. Я не выбирал, куда прийти. Политика меня не волнует. Таций, он тот, кто тебе нужен. Забирай его». Латинские мольбы ничего для них не значили.

Его подняли на ноги, связали руки за спиной, накинули верёвку на шею и, словно привязанного зверя, повели по лесной тропе.

Они не проявляли к нему жестокости, просто заставляли его двигаться. Время от времени они переговаривались друг с другом хрюкающими звуками, которые он не мог разобрать. Через некоторое время лес изменился. Берёзы и осины сменились дубами. Юлианус почувствовал запах открытой воды. Показались творения рук человеческих. Не тенистые дорожки и мраморные статуи человечности . Тут и там, без всякого порядка, стояли суровые столбы. На каждом – череп, собака, лошадь или человек.

В самом сердце священной рощи была поляна, покрытая жёлтыми цветами. Солнце блестело на воде сквозь заросли ольхи на дальней стороне. Там ждали люди, собравшиеся вокруг огромного идола. Божество сидело, сложив руки на коленях. За каждым плечом сидела резная птица. Бог был весь в шрамах и слеп на один глаз.

Тот, кто называл себя Унфертом, Янтарным Лордом, стоял перед богом. Его неизменная тень, Юный Лорд, как всегда, была рядом. Охотники поставили Юлиана на колени перед ними. Одноглазое божество неумолимо смотрело на всех.

Всхлип привлек внимание Юлиана. Гитон, его сын, его возлюбленный, был там. Перепачканный, съежившийся в стороне, но живой, казалось бы, невредимый. Мальчик смотрел не на Юлиана, а поверх его головы. Юлиан проследил за его взглядом по открытому пространству. Татий был жив – голый и окровавленный, висел на высоких ветвях дуба.

«Наказания должны соответствовать проступку», — странно раздался голос Янтарного Лорда из-за металлической маски его шлема. «Те, кто оскорбляет народ, должны быть публично наказаны. Позорные деяния должны быть похоронены, спрятаны от глаз людей, растоптаны, затоптаны в пух и прах».

То, что он не понимал смысла этих слов, ничуть не уменьшило ужаса Юлиана. Он думал, что у него вот-вот лопнет мочевой пузырь, и ему станет стыдно.

«Возьми их».

Юлиана подняли на ноги. Он был слишком напуган, чтобы издать ни звука, и услышал мольбы Гитона. Юлиана схватили, почти протащили по тропинке среди ольхи. Он потерял вторую сандалию. Верёвка врезалась ему в шею. Впереди – камыши, затем открытая вода. Небо было огромным. Босые ноги шаркали, его тащили по деревянной дорожке к болоту на краю озера. Он услышал крик, прерванный звуком чего-то тяжёлого, упавшего в воду. Горячая моча потекла по его бёдрам.

Нет, нет, я никогда не хотел иметь с этим ничего общего.

Мужчины схватили его. Его бросило вперёд, и он упал лицом в грязь. Он извернулся и, отплевываясь, поднялся. Руки всё ещё были связаны за спиной. Плетёный забор нависал над ним. Он закричал. Забор давил. Грязь и вода поднимались. Юлиан затаил дыхание. Вода попала ему в глаза, в уши. Всё потемнело. Наконец ему пришлось вдохнуть. Вода хлынула ему в горло. Он начал умирать.

Часть первая

ОЙКУМЕНА (Весна 264 г. н.э.)

я

Город Ольвия к северу от Черного моря

Несколько повреждённых стен и множество руин. Первое впечатление Баллисты от Ольбии было неблагоприятным. Лоцман, поднявшийся на борт в замке Алектора, когда они покинули Эвксин, прошёл длинный болотистый участок слияния Борисфена и Гипаниса, умело избегая как мелководий, так и множества плотов из брёвен, спускаемых вниз по течению, а затем повёл их по дальнему руслу последнего. Теперь он прокладывал путь через многочисленные островки и илистые отмели. На воде плавали утки и гуси. Берега кишели куликами. Продвижение было медленным, и у пассажиров триремы было достаточно времени, чтобы осмотреть отдалённый форпост эллинизма и империи.

«Еще одна дыра», — сказал Максимус.

«Да», — согласился Баллиста со своим телохранителем.

Цитадель на скале доминировала на юге города. Узкий фронтон храма и нагромождение других крыш выступали над его куртинной стеной и прямоугольными башнями. У северного подножия ее склона к другим стенам прижимались причалы, эллинги и сараи. Несколько рыбацких лодок и несколько местных речных судов были вытащены из воды. Рядом с местными судами были пришвартованы четыре небольших торговых судна с юга и один небольшой военный корабль. За доками склон был крутым. Он был террасированным, плотно застроенным домами, черепичные крыши которых перекрывали друг друга, казалось, построенными друг на друге. Ряд убогих одноэтажных жилищ примыкал к другой низкой стене, которая змеилась к воротам акрополя и обозначала обитаемый квартал. За ним, далеко на севере, было запустение. Дым висел над его частями. Сквозь дымку кое-где виднелись отдельные башни, некогда являвшиеся частью гораздо более обширной оборонительной системы, а в месте, которое когда-то, должно быть, было сердцем процветающего греческого полиса, было возведено несколько огромных конических курганов для мертвых .

Баллиста не желал быть здесь больше, чем в любом другом месте, где он побывал после ужасных событий прошлой осени. Это были месяцы несчастий и разочарований. Из ещё более отдалённого полиса Танаис они пересекли Меотийское озеро и отправились в Пантикапей, столицу зависимого от Рима Боспора, увядшее великолепие которого ознаменовалось ожесточённой политической борьбой. Оттуда, незадолго до окончания сезона навигации, они переправились через Эвксин в Византий. На Геллеспонте их ждал императорский чиновник с новыми, совершенно нежеланными приказами. Византийские удовольствия – знаменитые морепродукты и вино, игры и гонки на колесницах, публичные демонстрации мудрости философов и софистов – ничего не значили, поскольку им пришлось остаться там на зиму. Теперь они снова направлялись на север, нескончаемые страдания и неисполненная месть.

Когда военный корабль приблизился к Ольбии, целая жизнь тренировок взяла верх и отвлекла Баллисту от его тревог. Более внимательное изучение акрополя выявило растительность, растущую в трещинах как куртины, так и башен. Местами некоторые обтёсанные камни упали, скатились вниз по склону и были заменены самодельным щебнем. Несмотря на это, обрыв делал цитадель со стороны реки практически неприступной, если бы её хоть как-то обороняли. Негде было расположить против неё артиллерию, невозможно было подтянуть тараны, не говоря уже об осадных башнях, не было никакой возможности сделать подкоп. Штурм с лестницами принёс бы неисчислимые потери и почти наверняка провалился бы. Доступ туда был бы возможен только с помощью внезапности или предательства.

«Чисто по носу и корме», — крикнул триерарх . «Разверните корабль. Канаты для швартовки».

Длинная галера медленно развернулась. Тройной ряд вёсел оттолкнул её, а затем осторожно прижал к ветхому причалу. Палубная команда соскочила на берег и закрепила судно. Остальные выбежали по абордажному трапу с одной стороны кормового украшения.

Облаченный в тогу и целеустремленный, Авл Воконий Зенон, некогда служивший студием у самого императора Галлиена, а до этого наместника Киликии, спустился по трапу; его обычная демонстрация dignitas была лишь слегка омрачена не совсем достойным образом спотыканием, когда он ступил на неподвижную землю.

Следующим, ещё более гордым и ещё более экзотичным, в длинном, расшитом золотой бахромой красном плаще, накинутом поверх белоснежной туники, был дородный евнух-секретарь Амантиус. Он тоже неуверенно ступал по причалу в своих шёлковых туфлях.

За Баллистой следовал Кастриций, который должен был стать его заместителем, когда тот примет командование эскортом Зенона. Остальные члены отряда, Максимус и Тархон, двое воинов из семьи Баллисты , и пятеро рабов, двинулись в арьергарде.

Зенон оглядел набережную. Увиденное явно не произвело на него впечатления, чего и следовало ожидать от человека, некогда консультировавшего императора по вопросам культуры и, что ещё важнее, политики.

«Мы должны сообщить властям о нашем прибытии», — заявил он.

«Сделай это», — сказал Баллиста.

Зенон возмутился: «Галлиен Август отправил нас с официальным поручением».

«Расскажите местным магистратам о янтаре», — сказал Баллиста.

Зенон нахмурился. Поскольку настоящая миссия не могла быть упомянута, он не знал, что ответить.

«Возьми Амантия с собой, — продолжил Баллиста. — Рабы могут разгрузить наш багаж и присмотреть за ним, пока нам не предоставят жильё. Остальные пойдут выпить».

«Наш эскорт, команда того военного корабля из Мезии…»

«Найдут нас», — перебил его Баллиста. «А теперь мне нужно выпить».

'Где?'

Возле сарая, не впечатляющего даже на этом берегу, сидели и пили двое пожилых мужчин. «Вон там».

Зенон и евнух убежали, отмахнувшись от таможенника, пытавшегося с ними заговорить. Затем телоны подошли к людям с баллистой.

«Отвали», — сказал Максимус.

Телоны посмотрели на Максимуса и остальных троих вооруженных людей и отступили.

Внутри бар оказался больше, чем можно было предположить по внешнему виду, хотя, возможно, даже менее привлекательным. Грубая деревянная стойка тянулась вдоль левой стороны. В выдолбленных в её поверхности отверстиях стояли кувшины для хранения. За ней были сложены амфоры, а рядом с закрытой дверью в дальнем конце стояла печь. Свет проникал только через входную дверь, но всё выглядело не слишком чистым. Баллиста не собиралась здесь есть.

«Кувшин вина, пожалуйста, и одну четверть воды», — сказал он.

«Лучшее, что у тебя есть», — добавил Кастрициус.

Пока они занимали места за скамьями вокруг дощатого стола, остальные посетители – шестеро мужчин и две проститутки, сидевшие вместе, – пронзительно смотрели на них. Максимус и Тархон тоже смотрели в ответ. Баллиста и Кастриций сделали вид, что не замечают.

«Самое лучшее, — сказал бармен. — Местный деликатес».

Он налил, и они выпили. Вино оказалось неплохим, хотя и имело странный привкус бузины. Они выпили ещё.

«Еще один», — сказал Максимус.

Когда бармен вернулся, Баллиста осмотрел другой столик. Мужчины были застёгнуты ремнями в военном стиле и кинжалами. Они явно были пьяны. Был уже полдень. Он жестом велел Максимусу выглядеть менее вызывающе. Зимой в Византии произошло несколько неприятных инцидентов. Неудивительно, учитывая, сколько выпили все члены семьи , и то, что произошло до этого в степи.

С того места, где сидел Баллиста, через открытую дверь был виден участок причала. Старый рыбак сидел, скрестив ноги, на весеннем солнце и чинил сети.

Баллиста, внешне непринуждённый, внимательно прислушивался ко всему, что происходило в баре. Ножовщики перешли к громкому пьяному разговору между собой: женщины, деньги, выпивка — обычные темы. Они смеялись, словно дураки под хмельком. Шлюхи жеманно улыбались. Насилие отступило из зала. По крайней мере, пока.

Снаружи рыбак использовал черепки горшков в качестве грузил. Должно быть, в некоторых он просверлил дырку, когда натягивал их на сеть. Другие он завязывал. Возможно, он процарапал в них канавку, чтобы острые края не перерезали веревки. Амфору легко разбить, но, разбившись, её осколки почти неразрушимы. Почти парадокс, подумал Баллиста. Философ мог бы из этого что-то извлечь.

Баллиста выпил ещё. Он чувствовал, как вино гудит в голове. Ложное благополучие и уверенность, дарованные алкоголем, овладевали им. Меланхолия придёт позже.

Кастраций говорил. Низкорослый римский офицер с острым лицом поддразнивал двух других членов семьи . «Вам, милым варварам, лучше быть начеку. Мужчины из Милета основали Ольвию. Принесли с собой любовь юношей. Местные жители помешаны на ней, как воробьи на разврате. Их похоть воспламенится при виде вас двоих — хорошенькой хибернки и нежной маленькой суанки». Максимус и Тархон смотрели на него без всякого выражения. Каждое из их морщинистых, избитых лиц выдавало лет сорок с лишним. У хибернца Максимуса не хватало кончика носа.

«Я был в Милете однажды, — без обиняков сказал Максимус. — Ещё одна дыра».

Здесь не было явного повода для насилия — разве что нападавшие с ножами были местными, которые могли обидеться на прозвище «педераст». Баллиста, будучи пьяным, не обращал на это никакого внимания. Он бы поддержал себя и своих троих товарищей против шестерых противников.

Небольшая парусная лодка пришвартовалась у причалов. Грузчики разгружали её груз. Тюки шкур складывали рядом с ящиками с воском, что наводило на мысль, что в грубых серых амфорах содержался мёд. Догадки о продуктах соседней земли не могли отвлечь Баллисту от цели его пребывания здесь. Он возвращался домой. Двадцать шесть зим прошло с тех пор, как его взяли в заложники в Римскую империю . Прошло больше половины его жизни в Средиземье, и наконец он возвращался на земли своего народа, к англам Свебского моря на дальнем севере. Двадцать шесть зим ждал возвращения домой. А теперь он этого не хотел.

Баллиста выпил ещё. Нет, он действительно хотел этого. Часть его хотела. Он хотел увидеть отца, мать. Конечно, Эадвульфа, сводного брата, с которым он был ближе всего, там не будет. Но — он улыбнулся — он увидит Кадлин, первую девушку, которую полюбил. И он снова сможет пить, как в юности, с её братом, Хеоровардом.

Но север был не тем местом, куда ему следовало идти сейчас. Калгак, его товарищ и друг, был мёртв – убит прошлой осенью в Степи – а его убийца сбежал. В Танаисе, Пантикапее и Византии Баллиста повсюду расспрашивал о новостях. Никто ничего не знал о греке по имени Гиппофос. Именно этим и должен был заниматься Баллиста – прочесывать империю в поисках греческого ублюдка. Они приняли Гиппофоса в семью , и он убил Калгака. Он убил многих других, но именно Калгак был самым важным.