«Что они там делают?» — прошептал Морд.

«Жду», — сказала Баллиста. У женщин в зале наверняка были близкие. Они разнесут новость. До порта было всего четыре-пять миль. Время не было на стороне нападавших. В любой момент судьба могла превратить их в добычу, за которой будут охотиться по тёмным, чуждым землям. На Вайрда никогда нельзя было положиться.

Диокл обошел зал, Кастраций и восемь его людей последовали за ним. «Всё готово», — сказал он.

«Заколочены намертво, как пизда весталки», — сказал Кастраций. «Я оставил двоих сторожить».

«Звездчатка», — сказал Баллиста.

Диокл бросился вперёд. Когда он преодолел около двадцати шагов открытого пространства перед дверью, из крошечного окна высоко над ним вылетела стрела. Она пролетела на расстоянии вытянутой руки от солдата. Он нырнул под нависающую крышу.

Искры падают во тьму. Сияние из-под сгорбленного тела Диокла.

Когда мокрица разгорелась окончательно, Диокл наклонился и подбросил её высоко на солому. Она повисла там. Огонь в ней, казалось, погас. Затем по крыше потянулись маленькие язычки пламени.

Диокл двинулся на север под защиту нависающих карнизов и повернул обратно кружным путем.

Максимус коснулся руки Баллисты и указал на неё. Трое мужчин с факелами двигались к южному концу здания. Они перебросили их через фронтон, кувыркаясь, и скрылись в тени.

Погода была сухая. Западный ветер вдохнул жизнь в пламя.

Баллиста послал гонцов позвать Ваду, Ивара и их спутников. Как и на востоке, на северном и южном концах крепости должны были остаться лишь два воина. Раненый Хитхобард Грим должен был остаться с последним.

«Следите за дверью», — сказал Баллиста. Вокруг него в темноте должно быть двадцать шесть человек. Каждый должен направить лук на дверь. Он задумался, хватит ли этого.

« Демоны смерти близко», — тихо произнес Кастраций по-латыни. В зловещем свете костра, покрытый сажей, он и сам выглядел как демон.

Середина крыши яростно пылала, южный конец полыхал. Если бы женщины ещё не сделали этого, этот ужасный маяк поднял бы окрестные окрестные огни. Прибудет ли помощь до того, как огонь выгонит защитников или погребёт их под падающими брёвнами?

«Следите за дверью», — сказал Баллиста.

На крыше появились очертания чёрных фигур. Тяжело балансируя на балках, они рубили горящую и тлеющую солому. Огромные глыбы, которые они сбрасывали, падали вниз, словно расплавленные водопады.

Приказы не требовались. Из темноты полетели стрелы. Защитники на крыше были освещены огнями. Они не видели летящих снарядов. Стрелы одна за другой попадали в цель, и фигуры исчезали в небытии.

Над дверью на мужчине загорелась туника. В ужасном пантомиме он принялся бить по ней руками, пока не споткнулся о узкую опору и не рухнул на землю, словно северный Икар.

После этого защитники отступили и больше не осмеливались подниматься на крышу.

Огонь ревел. Жар от него обжигал лицо Баллисты даже на расстоянии. Глубоко под соломой он, казалось, дышал, словно огромный зверь. Стоял ужасный запах, слишком похожий на жареную свинину. Баллиста подумал о готах у Новы, о персах у Ареты, о своих в Аквилее; обо всех, кого он видел сожжёнными.

Из зала раздался глубокий стон, раздался резкий треск, и южный конец крыши обрушился. Первые балки прогорели. Скоро они придут. Никто не мог выдержать этого адского пламени.

«Следите за дверями».

Слова ещё не успели сорваться с губ Баллисты, как дверь распахнулась. В тот же миг в проём вонзились стрелы. Двое воинов, толкавших двери, упали, пронзённые множеством стрел.

Заглянуть в зал было всё равно что увидеть сцену божественной кары, ещё не свершившейся. Оранжевое сияние играло на пустом высоком троне, на первых парах величественных колонн. В клубах дыма не было видно ни одного человека.

Они с криком выскочили с обеих сторон, где раньше жались к стенам. Они бросились друг к другу, образовав щитовую крепость в дверном проёме. Они были слишком медлительны, слишком неуклюжи в своём отчаянии. Стрелы сбивали людей с ног, отбрасывали назад. Они сталкивались с теми, кто стоял позади. Те, кто лежал на полу, спотыкались о тех, кто ещё стоял на ногах. Баллиста выстрелила, зазубрила, снова выстрелила. Вокруг него другие сделали то же самое. Дверной проём был полон стрел, порхающих, словно летучие мыши.

Наступая на своих товарищей, топча их, дюжина или больше защитников сцепились щитами в проёме. Стрелы пронзили ярко раскрашенные доски. Мужчины бросились вперёд. Стрелы секли вокруг них. Они побежали вправо от Баллисты, к южным воротам в ограде. Вада Короткий поднялся перед ними, рядом с ним другие фигуры.

Раздался ужасный грохот, и началась битва. Воины рубили и сеяли мечи в адском свете.

Баллиста почувствовал, что рядом с ним кто-то собирается присоединиться к схватке. Он огляделся, но не увидел блеска серебряной маски.

— Максимус, Тархон, Рикиар, Морд, оставайтесь со мной.

Гелиодор был в шоке. Шлем египтянина был сбит. Его лысина блестела. Мечник рассек плечо Гелиодора. Вада почти разрубил убийцу Гелиодора пополам.

Серебряной маски всё ещё не было. Взгляд Баллисты метался между дракой и пустой дверью.

Вада оказался в гуще врагов. Его клинок мелькал слишком быстро, чтобы уследить за ним. Хари кричал, но слова были неразборчивы в общем шуме. Враг падал вокруг него. За его брата отомстили.

В коридоре мелькнуло какое-то движение. Исчезло прежде, чем Баллиста успела сосредоточиться.

Вада пошатнулся. Человек позади него снова нанёс ему удар по ногам. Вада упал, поглощённый хаосом.

Отвлекшись, Баллиста не заметил, как из зала вышли люди. Шестеро, лицо их предводителя – металлическая маска. Они набросились на Баллисту прежде, чем он успел выстрелить. Он бросил лук, схватил щит. Унферт ударом расколол липы, согнув макушку. Мучительная боль; Баллиста выронил щит. Он преградил Боевой Солнцем путь следующему нисходящему удару. Унферт взмахнул влево и вправо. Баллиста блокировала удар. Искры, яркие, как молнии, когда сталь столкнулась со сталью. Баллиста была отброшена назад. Повсюду стоял грохот боя, оглушающий чувства.

Баллиста спиной ударилась о стену хозяйственной постройки. Скот затопал, переминался с ноги на ногу и мычал от страха. Унферт нанес удар. Баллиста изогнулась. Кончик клинка царапнул кольчугу и вонзился в дерево. На мгновение лицо Баллисты коснулось холодной поверхности маски. Лицо молодого человека, нечеловеческое в своей спокойной красоте.

Унферт захрипел, отступил назад и обернулся. Позади него Рикиар рубанул его по другой ноге. Щит Унферта раскололся под клинком. Развернувшись, вложив весь вес в удар, Баллиста взмахнула мечом. Боевое Солнце схватило Унферта за правую руку, у локтя. Раздался крик, заглушённый металлом. Меч Унферта выпал из его руки. Рикиар рубанул Унферта по задней части бёдер. Выпад баллисты. Раздались треск колец кольчуги, сталь скрежетала по плоти и костям.

Баллиста выдернул «Боевое Солнце», оттолкнулся повреждённой левой рукой. Унферт сделал два неуверенных шага и упал на спину. Баллиста, уперев сапог в окровавленную грудь врага и приставив остриё клинка к его горлу, нагнулся и сорвал маску.

«Моя удача у тебя на ладони», — голос Унферта звучал ровно.

«Да», — сказал Баллиста и нанес удар.

Баллиста высоко подняла серебряную маску. «Унферт мертв».

Шум битвы стих, когда люди подхватили крик: « Унферт мертв! Унферт мертв! »

Осталось шесть или семь защитников. Они сбились в кучу. Стоя спиной к горящему залу, они бросили оружие на землю. Кастраций и остальные выстроились полукругом.

Лицо Унферта после смерти ничем не примечательно. Ему было лет пятьдесят, смуглая кожа, длинные чёрные волосы с проседью.

«Южанин», — сказал Максимус.

«Откуда, как вы сказали, его имя?» — спросил Тархон.

«Это ни о чём не говорит, — сказал Баллиста. — Это означает беспокойство. Его сын назвал себя Видситом».

« Незнакомец », — сказал Рикиар.

Максимус пристально посмотрел на Баллисту. «Ты знаешь, что это он?»

'Нет.'

Все смотрели на мертвеца. Свет костра скользил по его лицу.

«Тогда ты знаешь, что тебе нужно сделать», — сказал Максимус.

«Да», — сказал Баллиста, повысив голос. — «Убейте всех остальных».

XXXI

Остров Варинси

Процессия растянулась веером, достигнув озера Гудме. Вместе с другими сановниками Ослак последовал за церемонией через жертвенную дубовую рощу к полю трофеев. Здесь было множество памятников былым победам династии Химлингов. Это были простые сооружения: кол высотой с человеческий рост, вбитый в землю, шлем наверху и перекладина, к которой были прибиты щит и меч. У подножия каждого из них было сложено другое оружие, отнятое у побеждённых. Время и стихии превратили самые древние, установленные ещё во времена Старкада или даже Хьяра, в обветшалый деревянный шест и немного ржавого железа. Недолговечность, как и скромный масштаб, должна была предотвратить любое оскорбление богов.

Перед новым трофеем, у самой воды, было свалено в кучу гораздо больше военного снаряжения, добытого в Норвасунде. Исангрим подобрал из разложенных наготове камней камень размером с кулак. Сам кинж бросил первый камень. Он отскочил от щита. Ослак и остальные бросили. Град камней, грохочущих и отскакивающих от оружия, потревожил ворона, сидевшего на соседнем трофее. Большая чёрная птица взмыла в воздух и, хлопая крыльями, понеслась через озеро, прочь от Гудме.

Ритуальное побивание камнями было завершено, и его двор наблюдал, как воины спустились к озеру, чтобы разбить подношения. Щиты с тонкой металлической окантовкой были разрублены топорами. Тисовые луки были сломаны пополам, стрелы из ясеня и сосны – сломаны. Наконечники и наконечники из слоновой кости и золота были вырваны из ножен. Долгие дни искусной работы были сведены на нет, когда клинки с узорчатой сваркой были сломаны на наковальне.

Ослак краем глаза наблюдал за Кадлин. Взглянула ли она на Дернхельма? Он заметил её взгляд на похоронах Хеороварда. Ослак почувствовал знакомый укол ревности, вспомнив, как застал их вместе в темноте за пиром перед отъездом Дернхельма в Норвасунд. С тех пор она не давала ему повода для сомнений. Насколько ему было известно, она не оставалась наедине с его сводным братом. Более того, в последние дни она была особенно ласкова, а в супружеской постели – необычайно откровенна. Было ли это сделано лишь для того, чтобы успокоить его, или же всё это было сделано для того, чтобы развеять его обоснованные подозрения?

Дернхельм не смотрел на неё. Он казался рассеянным. Ослак наблюдал, как он дважды оглядывался на дорогу, по которой они ехали из Гудме. После возвращения из Абалоса, за исключением этого утра, Дернхельм лишь однажды приходил в отцовский дом, чтобы объявить о смерти Унферта. Всё остальное время он проводил с самыми близкими из своего отряда, почти все из которых были чужеземцами, в доме эрла Эдвина в Гудместранде.

Оружие было безнадежно испорчено, и воины начали сбрасывать его обломки в озеро. Вся эта церемония представляла собой нечто странное. Шествие и трофей вполне могли быть заимствованы из римского триумфа, но всё остальное – побивание камнями, разбивание и бросание в озеро – имело глубокие северные корни. Возможно, так всё и было, подумал Ослак. Империю нельзя было игнорировать. Народы перенимали всё у великой державы юга, но приспосабливали к своим нуждам.

Когда последнее сломанное оружие плюхнулось в воду, повисла неловкость. Все знали, что пришло время жертвоприношений, когда воинов из числа побеждённых повесят на дубах, подобно Всеотцу на Иггдрасиле. В отличие от Повелителя Виселицы, воины не выживут. Учитывая обстоятельства, это было невозможно. Хигелак из геатов, Ирменлаф из вильфингов, Евдосий из дауционов и Брекка, новоиспечённый правитель Брондингов и брат короля, убитого Унфертом, вернулись к своей верности и встали на сторону химлингов.

Окровавленную серебряную маску Унферта и его огромный боевой штандарт, Фенрис в серебре на чёрном, втащили высоко на ветви. Собравшиеся, среди которых были и мятежники, одобрительно загудели . Ослак поискал в памяти «Энеиду » подходящие слова о примирении. Ничего не приходило на ум.

Никто не выражал своего удовольствия более явно, чем Моркар. Ослак относился к брату с недоверием. Моркар наговорил немало льстивых слов тем, кто служил Унферту. Их действия были навязаны, и поэтому не должно было быть никаких взаимных обвинений или возмездий. Всё было прощено и забыто. Ослак сомневался в искренности этих слов. Бывшим мятежникам следовало бы поступить так же. Моркар всегда был мстительным, с самого детства; мстительным и жестоким. Его жестокость вновь проявилась, когда он настоял на утоплении тех англов, которых англы считали трусами. Оставалось подозрение, что Моркар отложил вторжение флота в Норвазунд, чтобы обеспечить себе вечную славу, и, подобно божеству, превратил надвигающуюся катастрофу в победу. Конечно, как ни старался, Моркар не смог скрыть ярости, когда Дернхельм вернулся с доказательством убийства Унферта.

Были и более личные причины для опасений Ослака. В гробнице Химлинга Моркар процитировал проклятие ведьмы . Каким-то образом Моркар шпионил за собственным братом, шпионил за единственным членом семьи, который всегда поддерживал его, всегда защищал от презрения Фроды, от насмешек Эадвульфа и Дернхельма, всегда высказывался в зале, когда мужчины обвиняли его в властности. А тут еще и пир. Именно Моркар сказал Ослаку, что Кадлин снаружи с Дернхельмом. Столкнувшись с его горькими обвинениями, Кадлин сказал, что это Глаум, сын Вульфмэра, предложил ей выйти из зала, чтобы посмотреть, почему служанки медленно приносят еду из кухни. Глаум всегда был рядом с Моркаром.

Столы были расставлены дальше по берегу озера. Исангрим шёл впереди. Ослак сидел между Кадлином и Ирменлафом из вильфингов Хиндафелла, напротив молодого Морда. Ослак и вильфинг произносили тосты друг за друга, выпивая пиво из римских сосудов, предназначенных для вина. Подали еду – большие блюда с жареным мясом.