Несомненно, скопы будут с восторгом восхвалять Моркара, первым взявшего на абордаж брондингский драккар, как он, очистив его нос, собственноручно сразил пятерых воинов. Это был достойный подвиг, но ничто по сравнению с тем, как он проявил лидерство.

Речь всегда шла о лидерстве, обо всём, обо всех его трудных делах. Всё это было ради блага англов. У народа мог быть только один вождь, и Теоден должен быть лучшим из них. Это было естественно. Фрода был тщеславным и беспечным. Фрода был любимцем отца. Незначительный человек, если бы он был таким циничным, он навлёк бы беду на химлингов и англов. Эадвульф был непостоянным, пьяным, невоздержанным во всём. Лучше бы его казнили, как намеревался Моркар, но изгнание за убийство Фроды покончило с Эадвульфом Злым Дитя. Моркар не приписывал себе заслугу в том, что Дернхельм был отправлен в империю . Это была удача или воля норн . Но предательство Аркила в Галлии стало вторым ловким ходом. Это было трудное решение, принятое не без раздумий. То, что стольких ценных воинов англов пришлось пожертвовать вместе с Аркилом, было печально. Однако лидерство было неделимым. Оно требовало нелёгкого выбора. Когда Исангрим уйдёт в отставку, как это вскоре должен был сделать старик, Ослак отойдёт в сторону. Англы будут объединены под властью одного правителя-химлинга. Моркар знал, что даст им необходимое лидерство.

Всё было готово, и вот вернулся Дернхельм. Исангрим обожал своего младшего сына, обожал Дернхельма так, как их отец никогда не обожал самого Моркара. Дернхельма пришлось снова убрать. Неудивительно, что Ослак проявил слабость. Моркар подстроил так, чтобы брат застал свою жену-шлюху наедине с бывшим любовником за пределами пира, а Ослак только и делал, что ныл и цитировал мрачные строки о предательстве из римских стихов. Тем не менее, норны дали Моркару новую нить. На Хединси императорский посланник Зенон тайно приблизился к нему. Отвратительный маленький грек утверждал, что Дернхельм везёт секретные приказы от Галлиена – свергнуть их отца и самому занять трон. Столкнувшись с документальными доказательствами такого предательства, покушения на отцеубийство, старческая привязанность Исангрима не выдержала. За это отвратительное преступление не могло быть иного наказания, кроме смерти.

Осужденных вели вниз, к столбам, отмечавшим священное место. Моркар не испытывал к ним большего сочувствия, чем к выбеленным черепам, зримым символам древнего благочестия, водруженным на вершины каждого из ясеневых кольев. Каждый из шести мужчин отстранился от схватки, побросав мечи, словно ничтожества . Трусость каждого из них поставила под угрозу их товарищей.

На краю болота Моркар произнёс ритуальные слова: «Позорные деяния должны быть погребены вне поля зрения людей, растоптаны, втоптаны в землю. Забери их».

Связанных мужчин одного за другим бросали в болото. Некоторые боролись и рыдали, другие лежали неподвижно; все они были одинаково обессилены слабостью, которая привела их к этому. Плетёные плетни были снесены, и они утонули.

Толпа — верные англы и вросны, а также брондинги, вильфинги и остальные, вернувшиеся к верности, — наблюдала в торжественном молчании.

Моркар удовлетворённо отвернулся. Никто не сочтёт милосердие химлингов последних двух дней проявлением слабости.

XXX

Остров Абалос

Взошла молодая луна. Ночь была ясной. Из рощи Баллиста наблюдал за уединённой фермой примерно в полумиле отсюда. За тёмной линией забора и хозяйственных построек на фоне лазурного неба вырисовывался силуэт высокой крыши дома. Клубами поднимался серый дым, застилая звёзды, и уносился на восток. Из-под ставен пробивались лучики света. Время от времени открывалась одна из дверей, и внезапный поток золотистого света факелов погружал всё вокруг во тьму. Когда к нему вернулось ночное зрение, Баллиста увидел тёмный штандарт, развевающийся на фронтоне. Он не мог разглядеть его эмблему, но знал, что на нём изображён Фенрис, волк в серебре.

Они шли прямо из Норвасунда. Ветер правого борта и течение помогли им продвинуться на юг по Малому Бельту. Западный ветер оставался постоянным, пока они шли на юго-восток, огибая Варинси и острова Латрис, затем на северо-восток, мимо мыса Аркона, и через открытое море к Абалосу. Переход был быстрым, всего три дня.

Позади Баллисты кто-то подавил чихание. Это не должно было иметь значения. Они пришли с юга. Ветер обдувал их лица. Баллиста приподнялся на локте и оглянулся. Люди были почерневшими и закутанными, их очертания были сломаны и неясны в полосатом лунном свете под деревьями. Черному харию, такому как Вада Короткий, было не на что жаловаться. После Ольбии и Уиадуа-банка даже римляне и ольвийцы, должно быть, привыкали к ночным боям. По крайней мере, те, кто выжил.

Отряд пала в Норвазунде, где пали двадцать три человека: Дуннер Привязанный Гончий и ещё три вересковых барда, ругийский лоцман, четыре римлянина, семь ольвийцев и семь молодых знатных англов. Все они были сражены у Баллисты на холме, за исключением двух англов, погибших под командованием Вады у частокола, и ещё одного, погибшего на одной из лодок под командованием Ивара Лошадиного Прика. Когда все оставшиеся собрались, на Вариг отправилось всего тридцать шесть человек , многие из которых были ранены.

Накануне днём они высадились на пустынном участке побережья недалеко от главного порта Абалоса, спрятав « Вариг» в ручье. Морд вызвался идти пешком в поселение. Его бабушка была из Брондинга. Там у него были родственники, которые не выдали бы его. Эдрик, сын Эдвина, отправился с ним. Чтобы выглядеть миролюбивыми, они сняли шлемы и кольчуги, оставив щиты и луки. Это потребовало от них обоих немало мужества.

Юноши вернулись в сумерках. Вести, которые они принесли, были прекраснее некуда. Унферт отступил из порта. Он был со своими верными соратниками в своём чертоге на Гнитахите.

Морд привёл их к этой скрытой точке наблюдения. Баллиста посмотрела сквозь ветви на луну. Должно быть, они пролежали здесь часа четыре, а то и больше. Сначала гонцы прибывали и уезжали по дороге к залу, скачут во весь опор. Унферт, должно быть, пытался собрать остатки поддержки, спланировать следующий шаг. После Норвасунда Баллиста не могла представить, что это может быть. Но загнанный в угол зверь всегда опасен.

Двери зала так и не открылись, и какое-то время не было никакого движения. Свет, проникавший сквозь ставни, почти исчез.

Баллиста шёпотом приказал Кастрику, Ивару Конеголову и Ваде подойти поближе. Он изложил свой план. Как и в Гудме, в зале было два главных входа. Они располагались друг напротив друга в длинных стенах. Баллиста с десятью воинами займёт тот, что был обращен на запад. Кастрику с таким же числом воинов займёт другой. Могут быть и меньшие ворота. Ивар и пять воинов должны были окружить северную часть здания, Вада и оставшиеся пятеро – южную. Им следует держаться на расстоянии и быть бдительными. В некоторых залах были подземные ходы, предназначенные для эвакуации находящихся внутри. Когда все будут на своих позициях, Баллиста призовёт Унферта сдаться или окружающих выдать его. Скорее всего, в этих просьбах будет отказано. Если защитники будут этого желать, люди Баллисты отпустят всех женщин и детей. Затем они выломают ворота. Они принесли топоры, но было бы лучше найти брёвна среди хозяйственных построек, чтобы выбить ворота. Если же все остальное не помогало, у них были трутницы.

Без особого шума они разделились на четыре группы. Вокруг Баллисты столпились Максимус, Тархон, вандал Рикиар, римляне Диокл и Гелиодор, а также Морд с четырьмя другими молодыми англами. Неизвестно, сколько воинов находится в зале вместе с Унфертом. Тридцать четыре человека из отряда Баллисты, возможно, уступали в численности, возможно, даже в небольшой степени. Внезапность была бы потеряна из-за вызова, но ничего не поделаешь.

Баллиста улыбнулась Морду во мраке. Юноша улыбнулся в ответ. Баллиста подумал о том, что ждёт ателинга . Вермунд Хитхобард и Гиеросон Ольвийский вернулись к лодке с пленником. Когда они вернутся в Гудме, ко двору цининга , когда пленник наконец будет разоблачён, слова, которые ему придётся повторить, ударят в самое сердце юной жизни Морда. Если, конечно, Морд или кто-то из них доживёт до возвращения в Варинси. Баллиста выбросил всё это из головы.

Промедление ничего не дало. Не думай, просто действуй . Баллиста поднялся на ноги. Остальные тоже встали. Он вывел их из леса.

В синем лунном свете они бежали вдоль живой изгороди, разделявшей два луга. Они ничего не слышали за топотом сапог, скрипом кожи и хриплым дыханием. Лук и колчан Баллисты били его по спине, щит цеплялся за руку.

Над головой бесшумно парила сова на больших белых крыльях.

Откуда ни возьмись, Баллиста вспомнил строки Платона: «Величайшая охота — это охота на людей».

Край зала приближался.

Сигнализации не было.

Баллиста добрался до ограды. Кинжалом он перерезал верёвку, удерживавшую калитку. Он проскользнул во двор, остальные последовали за ним.

Уютные запахи древесного дыма и навоза, зловоние мусорной кучи. Утоптанная земля под ногами. Звуки лошади, возящейся в конюшне. По-прежнему никакого крика. Ни собак, ни гусей, спускаемых с поводка, чтобы предупредить. Баллиста повернула влево, совсем близко под нависающим карнизом. Он остановился перед западной дверью. Вокруг него виднелись тёмные силуэты. Ивар и его люди прошли позади.

Баллиста шепнула Рикиару и Гелиодору, чтобы они поискали бревно, которое можно было бы использовать в качестве тарана. Они скрылись в хозяйственных постройках. Баллиста ждала. Пока всё шло хорошо. Они опередили весть о своём прибытии, опередили все ожидания. Унферт не выставил часовых. Он прибыл на Абалос всего за несколько часов до них. Никто бы не подумал о таком близком преследовании.

Гелиодор прошептал на ухо Баллисте: «Бревна можно вытащить из коровника, но это будет шумно». Баллиста сказала, что они сделают это позже.

Баллиста выхватила Боевой Сан. Змеевидный узор на клинке мерцал в лунном свете. Один, он подошёл к двери. Дверь была высокой и широкой. Сбоку лежала куча сухой мокрицы. Он приложил ухо к доскам; зачем, он не понимал. Звук мужского храпа, и не одного, эхом разносился по большому пространству.

Баллиста выпрямился и ударил рукоятью Боевого Солнца по двери. Доски подпрыгнули и загрохотали. Звук разнесся по залу и двору. Он ударил снова.

«Унферт! Вы окружены. Всё кончено. Сдавайтесь».

Изнутри доносятся крики. Грохот опрокинутого стола или скамьи. Барабаны ног по половицам. Скрип стали; вырываемое оружие.

Баллиста отступил назад, сцепился щитом с остальными. Они притаились в ночи, широко расставив липовые доски и наклонив их вверх. Если дверь откроется, первым ответом вполне может стать серия стрел со стальными наконечниками.

Наверху со скрипом распахнулась ставня, открывая ранее невидимое окно в соломенной крыше. Значит, в зале был чердак. В проёме виднелись голова и плечи мужчины. Лицо блестело холодным, неподвижным металлом.

«Кто там?» Маска придавала голосу нечеловеческие нотки.

«Дернхельм, сын Исангрима, того, кого римляне называют Баллистой».

Вырезанное лицо смотрело вниз. «Убийца моего сына».

«Тогда ты меня знаешь. Унферт, не заставляй своих последователей разделить твою смерть. Покажи себя мужчиной. Освободи их от клятв. Сдайся».

Было что-то сверхъестественное в молчаливом, неподвижном взгляде посеребренной маски.

Баллиста повысил голос: «Вы, Брондингс и все остальные, вашему лидеру больше не повезёт. Отдайте его, и вы будете свободны».

«Нет!» — раздался крик из зала, из-за двери. — «Мы дали клятву верности мечу. Мы будем опозорены».

Не сводя глаз с верхнего окна, Баллиста обратился к невидимому воину: «Нет ничего бесчестного в отказе от клятвы, данной под принуждением, клятвы, данной злодею».

Голос ответил из-за двери: «Оставь свои хитрые доводы при себе, клятвопреступник. Мы остаёмся. Каждый человек должен отказаться от дней, что ему даны».

Баллиста крикнула туда, где Унферт всё ещё стоял в окне: «Если там есть женщины и дети, мы позволим им уйти невредимыми».

Маска кивнула. «Невозможно ни переломить судьбу, ни противостоять природе. Будет так, как ты говоришь».

«Пусть они выйдут через эту дверь, а не через другую».

Маска исчезла, затянув за собой ставни.

Они услышали, как поднялся засов, и дверь открылась. Лишь слабый свет очага освещал обширное нутро. Из него показалась дюжина фигур: трое детей, девять женщин, одна с запеленатым младенцем на руках. Прежде чем дверь закрылась, Баллиста увидела тусклый блеск сомкнутых рядов шлемов и кольчуг. Многие погибнут, прежде чем удастся очистить зал; возможно, слишком многие.

«Вада, пусть двое из твоих людей уведут их», — крикнул Баллиста.

Грим и еще один Хитобард подошли к женщинам.

«Подожди!» — Это был Максимус. «Вон тот, что посередине, — большой, с широкими плечами, — хватай её!»

Женщина бросила плащ в лицо Гриму. Сверкнула сталь, сверкнувшая из скрытого клинка. Она глубоко вонзилась в ногу Грима. Он взвыл, падая. Другой Хитобард сразил воина, замаскированного под женщину.

Женщины и дети с криками разбежались в ночи. Их крики и то, как они бежали, свидетельствовали об их истинном поле и возрасте.

Грима утащили. Пока его соотечественник накладывал жгут на бедро Хитобарда, Баллиста отдал Диоклу новые приказы.

Когда римлянин скрылся за залом, направляясь к Кастрицию, Баллиста и его люди отступили в темноту между двумя фермерскими строениями. Они сняли луки, наложили стрелы и направили их на дверь.

Из дальнего конца зала доносился шум перетаскиваемых тяжелых предметов и громкий стук молотка.

Баллиста понимал, что он решился на ужасный поступок, но не видел другого выхода.

Шум с восточной стороны прекратился. Во дворе фермы было тихо, словно это была обычная ночь, словно не происходило ничего ужасного. Когда корова мычала в хлеву, это звучало неестественно громко.