«Но они знали, что Аркил придет», — сказал Гутлаф.

На это не было ответа.

Сквозь просветы в листве виднелось высокое небо, затянутое облаками, похожими на макрель. Низкие, лёгкие облака тянулись на восток. Попутный ветер, если корабли смогут добраться до цели. Осталось не больше трёх миль.

Впереди колонна выходила на солнечный свет. Ещё до того, как Старкад достиг опушки леса, он понял, что дело плохо. Раздался тихий стон разочарования от людей в первых рядах. Затем он услышал рог Аркила, и приказ вернулся по тропе.

«Стена щитов! Построиться на ателинг . Последний экипаж в резерве. Раненые выстраиваются в задние ряды».

Старкад снова ввёл своих людей в боевую изгородь справа от отряда Виглафа. Они находились примерно в двадцати шагах от леса, резерв у опушки леса.

На этот раз им противостояла армия. Римляне выстроились на пологом холме, у подножия которого протекал ручей, впереди – открытая местность, позади – клочья дыма в небе. В центре – легионеры с красными гребнями, по бокам – вспомогательные войска, все при поддержке лучников. Грозная фаланга, с кавалерией на обоих флангах. Старкад пересчитал их знамена, фронт, оценил их глубину, попытался оценить их численность. Три тысячи или больше, возможно, значительно больше, треть из них – всадники. На хорошей позиции, в строю.

«Ну, вот, кажется, и все», — сказал Гутлаф.

«Сердце и мужество. Некоторые из нас, возможно, одержат победу». Старкад не верил этому, но чувствовал, что именно такие слова и должен говорить эрл .

«Сердце и мужество», — неуверенно пробормотали некоторые мужчины.

«До кораблей не больше мили», — смело добавил Старкад, и никто из дугутов или воинов не решился его поправить.

Ветер шумел в кронах больших деревьев позади них, шипел в пастях драконов наверху . В рядах врагов заржала лошадь.

«Еще один глашатай».

Римлянин спустился со склона, перешёл ручей вброд в облаке брызг и лёгким галопом направился к англам. На великолепном вороном коне сидел высокопоставленный офицер, облачённый в мускулистые доспехи, украшенные позолотой и чеканкой. Он перевёл коня на шаг и остановил его примерно на таком расстоянии, на котором мальчишка мог бросить камень от стены щитов. С непокрытой головой, с искусно завитыми волосами и густой бородой, он напоминал портрет императора прошлых времён на монете.

«Аркил, сын Исангрима», — римлянин говорил на языке Германии с акцентом, пришедшим откуда-то с Рейна. «Ты ведёшь храбрых людей. Слишком храбрых, чтобы тратить их жизни на безнадёжное дело».

Аркил выступил вперёд. «Никто не может предсказать ход событий, — он повысил голос. — Вайрд часто щадит необречённого человека, если тот достаточно храбр».

Всадник кивнул, словно соглашаясь с мудростью этих строк, а затем указал через плечо: «Ваши баркасы сгорели».

Старкад видел, как за римским войском дым превратился в густой столб. Он поднялся вертикально вверх и устремился на восток.

«Август Постум хотел бы иметь в своем комитете таких людей , как вы, если бы вы дали ему клятву».

Аркил снял шлем, чтобы было видно его лицо. «Мой отец, Сининг Исангрим, давным-давно поклялся в дружбе с вашим врагом Августом Галлиеном. Исангрим — вождь нашего народа. Мы не можем нарушить слово, данное Теоденом ».

Вороной конь вскинул голову, и римлянин утихомирил его опытным движением руки. «Тиран в Риме не заслуживает дружбы таких людей, как химлинги из Хединсея или храбрые воины-англы, которыми они командуют. Галлиен бесчестно обошелся с твоим сводным братом Баллистой. Он не оказал ему ни чести за годы службы, ни за риск, которому он подвергался, ни за полученные раны. Вместо этого, как говорят, он отправил его в изгнание в далекие Кавказские горы, на смерть среди чужаков».

При упоминании о заложнике старые воины в ограде тихо загудели . Старкад почувствовал, как его собственные эмоции нарастают.

«Галлиен тратит время на безделье в банях и барах Рима. Одетый в драгоценности и шёлк, словно женщина, он возглавляет толпу сутенёров и развратников. Нет ничего постыдного в том, чтобы отказаться от дружбы с таким человеком».

«А что с нашей добычей?» — спросил Аркил.

«То, что ты оставил на поле боя за лесом, будет разделено между моими солдатами. То, что у тебя есть, останется твоим».

«Куда нас отправит Август Постум?» — спросил Аркил.

«Если вы дадите ему клятву, Август Постум первым поведёт вас против ваших исконных врагов, франков. Он вознаградит вас щедрой рукой. Я уверен, что вы не найдёте Постума бесстрашным».

Аркил рассмеялся: «Это я уже вижу».

Постум вежливо признал это.

«Решение принимаю не я один, — сказал Аркил. — Я должен посоветоваться с эрлами ».

«Приятный день. Я подожду». Император, оставшись один, спокойно сидел на коне.

Старкад и другие эрлы столпились вокруг своего ателина.

«Мы могли бы убить его, — прошипел один из эрлов . — Тогда они не стали бы сражаться».

пустая мысль . Только ничтожество может подумать о причинении вреда человеку, который пришёл как глашатай, поверив нашему слову».

«У меня нет желания здесь оставаться, — заявил Виглаф. — Нам следует сражаться».

«Сражаться с этой армией, затем с армией на Рейне, а на дальних берегах — с франками? Мы далеко от дома», — ответил Аркил.

«После того, как мы победим стоящего перед нами демона , нам следует захватить порт и захватить их корабли».

«Мой старый друг, — мягко сказал Аркил, — безумие битвы на тебе. Если мы сегодня сразимся, то вечером все вместе поужинаем в Вальхалле».

По кольцу эорлов пронесся одобрительный гул.

«Тогда решено», — Аркил повернулся к императору, повысив голос. «Мы будем служить в вашем комитатусе два года».

«Пять», — справедливо ответил Постум.

«Трое, с такой же оплатой, как у преторианцев».

Постум рассмеялся: « Жалованье будет таким, как ты говоришь, и ты получишь подобающие пожертвования, но служить ты будешь пять лет».

«Значит, пять».

«Примете ли вы военную присягу от имени своих людей?»

Аркил кивнул.

«Тогда примите причастие здесь, в присутствии людей и богов».

Аркил вытащил меч, положил левую руку на его острие и произнёс по-латыни: «Именем Юпитера Наилучшего и всех богов, клянусь исполнять приказы императора, никогда не покидать знаменосцев и не уклоняться от смерти, ставить безопасность императора превыше всего».

Пять лет, если он доживёт. Наблюдая за происходящим с линии фронта, Старкаду пришлось смириться с тем, что ему придётся ждать ещё пять лет, прежде чем он сможет надеяться вернуться домой.

Пролог II

Остров Абалос в Суэбском море, 263 г. н. э.

Римлянин был очень далеко от дома, за пределами даже бескрайних лесов Германии. Он был одинок и напуган. Этот остров, казавшийся таким маленьким, когда впервые увидел его в беспокойных серых просторах Свебского моря, теперь казался бесконечным.

Бежать дальше он не мог. Лес здесь был из спелых осин и берёз. Подлеска почти не было, негде было спрятаться. Он огляделся. Слева от него упало большое дерево, его корни раскинулись веером, образовав грубую арку, влажную впадину. Он доковылял до места и съежился там.

Он прислушался, но не услышал ничего из-за собственного учащённого дыхания. Плотные складки тоги, так мешающие ему бежать, были горячими и тяжёлыми. Он тянул и тянул, пока эта громоздкая вещь не свалилась с него. Одетый лишь в пропитанную потом нижнюю тунику и сандалии, он присел, теребя рукоять ножа. Нож больше подходил для чистки яблока, чем для отчаянной схватки.

Дыхание его стало тише, он напряг слух, пытаясь уловить хоть какой-то звук погони. Слышались лишь пение птиц и шум ветра в деревьях. Он прислонился к корням, измученный.

Марк Аврелий Юлиан, рыцарь Рима, Vir Egregius , доведенный до такого положения. Только золотое кольцо всадника отличало его от беглого раба. Когда он был юн, его отец — да благословит его земля — взял его в Неми к жрецу-царю. Они пересекли ограду и попали в священное место. Оно было украшено полосками ткани, подношениями Диане Озерной. Они нашли беглого раба. Он появился из чащи, полный подозрений, с клинком в руке. Когда он решил, что они не из его рода, пришедшие убить и заменить его, он отправился в бесконечное, страшное патрулирование своего проклятого, крошечного королевства.

Юлиан знал, что во всем виноват он сам. Он помнил свою радость от приглашения. Торжественный банкет на Палатине с участием самого императора был честью, превосходящей ожидания большинства всадников . Там присутствовали многие из знатных особ: Нуммий Цейоний Альбин, префект города и консул-ординарий во второй раз; Цензорин, префект претория; философ Плотин; Коминий Присциан, новый a Studiis ; и несколько выдающихся военных, включая дунайцев Тацита и Аврелиана и египтянина Камсисолея. Юлиан сидел за столом выше некоторых принципов , совсем рядом с императорским присутствием. Галлиен носил великолепный янтарный амулет, чтобы помочь ему выздороветь от тонзиллита. Юлиан восхищался этим изделием. Император был сама любезность, спросил, не интересует ли его янтарь. Будучи коллекционером, разгорячённый фалернским и другими благородными винами, Юлиан не мог удержаться от рассуждений об ошибках греков относительно его происхождения. Лигурия, Иберия, Эфиопия – всё это чепуха, как и Египет, Нумидия и Пиренеи. Единственный настоящий янтарь выбрасывало на берега Свебского моря. Юлиан продолжал рассказывать о его цвете и свойствах. А уже на следующий день к нему в дом пришёл Цензорин. Это был не светский визит. Префект претория нёс императорский приказ. На север отправлялась секретная дипломатическая миссия. Глубокие познания Юлиана в янтаре должны были стать троянским конём. Должно быть, он жаждал отправиться в Свебское море, на легендарный Кимбрийский полуостров и острова, где драгоценную смолу выбрасывало на берег. Теперь он мог исполнить это желание, оказать верную услугу своему императору и купить столько янтаря, сколько ему только вздумается. Императорский приказ нельзя было ослушаться.

Слишком много вина, слишком много разговоров, даже высокомерие, — все это привело Юлиана в этот мрачный лес за северным ветром.

По-прежнему не было никаких посторонних звуков, но он не мог оставаться здесь. Закутавшись в тогу, он изо всех сил старался спрятать её под корнями дерева. Солнце просвечивало сквозь ветви. Оно было прямо над головой, что не помогало определить направление. На южном берегу была рыбацкая деревня, которую они видели ещё до того, как обогнули мыс и добрались до порта. С деньгами за поясом и ножом в руке он, возможно, найдёт лодку. Тревожно осмотревшись, он отправился в том направлении, которое, как он надеялся, окажется верным.

Ветер шевелил ветви, и солнце рассыпало свои лучи. Юлиан переходил с одной лесной поляны на другую. Он всегда ненавидел сельскую местность. Как и большинство его знакомых, он предпочитал её укрощённую, словно рука человека превратила её в нечто вроде сада виллы. Всё это было бы прекрасно в буколической поэзии или греческом романе — стройные молодые пастухи, играющие на свирели и невинно влюбляющиеся. Но реальность, даже дома, в Кампании, была угрожающей, полной разбойников и пастухов, и они были одним и тем же. Он помнил, как испугался, когда отец взял его в Неми. Но это было ничто по сравнению с путешествием на север от последнего форпоста империи в Паннонии. Восемьсот миль или больше через варварство . Он был в ужасе, даже в компании бывшего центуриона Тация и их нескольких рабов.

Когда они достигли берегов Свебского моря, всё оказалось совсем не так, как его ожидали, согласно литературе. Не было и намёка на гиперборейское счастье, о котором говорил Эсхил. Вопреки «Одам» Пиндара , были болезни, тяжелая старость и тяжёлые труды. Конечно, избежать Немезиды не удалось. Северный вождь, к которому они ехали, жил на западе. Эти варвары не только не доставили их к нему, но и настояли на том, чтобы сопровождать их на этот остров. Были ли они гостями или пленниками? Юлиан мало разбирался в политике.

Ветка скрипнула на ветру. Юлиан был один. Что случилось с остальными? По чистой случайности его не забрали. Он всегда страдал от слабости мочевого пузыря. Ожидая вызова на вторую аудиенцию у зловещего вождя этого острова, Юлиан вышел из хижины, служившей им жилищем. Он справлял нужду – в тоге это было нелегко, да и не обрызгаться было трудно – на почтительном расстоянии, когда услышал шум. Сначала он подумал, что это какой-то грубый варварский обычай или развлечение; их обычаи были непостижимы. Пока он не увидел, как Татия вытащили и повалили на землю. А потом… а потом раб попытался защитить своего господина, и варвары убили его.

Убили ли они и Татия? Юлиан не стал задерживаться, чтобы узнать. Он подобрал полы тоги и сбежал в лес. Что они сделали с мальчиком? Будь он героем, он бы вернулся и спас Гитона. Боги знали, что он любил мальчика. Но Юлиан знал, что это не в его силах. Он отслужил полжизни назад. Год трибуном II Вспомогательного легиона на Истре убедил его, что его храбрость – конечный ресурс. Он не был героем. Он был 43-летним землевладельцем, который любил поэзию, питал слабость к красивым мальчикам и изысканным янтарным изделиям.

Запыхавшись, Юлиан прислонился к дереву. Солнце село. Он шёл в правильном направлении. До берега уже было недалеко. Он уже собирался отправиться в путь, когда услышал звук. Звук рога, низкий, полный угрозы. Трудно было определить направление. «Позади», – подумал он. Он рванулся вперёд.

Бежал он вслепую, ноги увязали в густой лиственной гнили. Ветка хлестнула его по лицу. Он споткнулся и потерял сандалию. Времени на её поиски не было. Он побежал дальше.

Диана Озерная, спаси меня. Телка с позолоченными рогами, для тебя, протяни руки надо мной. Геркулес, спаситель людей, моё лучшее украшение — красный янтарь с мушкой — для моей безопасности.

Крик – резкий, гортанный – раздался совсем близко. Его заметили. Словно загнанный зверь, Юлиан заставил себя бежать быстрее. Он плескался в ручье, на четвереньках, на дальнем берегу. Мышцы бёдер ныли от боли. Дыхание вырывалось из груди мучительными хрипами. Он ненавидел охоту. Охота наводила на него скуку, и он всегда испытывал укол сочувствия к загнанной в угол добыче. Он не мог идти дальше. Скоро ему придётся повернуться, как загнанному оленю, ожидая острых зубов гончих.