«Всё произойдёт так, — сказал Исангрим. — Мой сын Дернхельм будет защищать наших союзников на Кимбрийском полуострове. Мой сын Ослак будет удерживать Варинсей. Я займу позицию здесь, в нашем родном Хлимдейле. Мой сын Моркар будет здесь, со мной, на Хединси. Латрис и острова на юге будут под охраной Хротгара из Вроснов. Пусть все вы, все наши союзники, созывайте воинов. Пусть стрела войны пролетит по нашим владениям и зовёт людей на жестокую войну».

Все ждали.

«Желчь-Химлинг, клинок, выкованный нашим предком, вернулся к свету. Им будет владеть мой сын Моркар».

Ослак без всякого выражения на лице передал оружие Моркару.

Амантиус положил стилос и блокнот на землю рядом с собой. Он вытер руки о мясистые бёдра. Спина его опиралась на грубую стену хлева. Скот смотрел на него из-за ограды. Боги, как низко он пал. Евнух императорского двора опустился до уровня раба-банавуса, прячущегося среди скота. Но другого уединения в разросшемся варварском поселении Хлимдейл найти было невозможно.

Он снова взялся за свои письменные принадлежности.

Публий Эгнатий Аманций Луцию Кальпурнию Пизону Цензорину, префекту претория, Виру Эментиссимусу.

Если ты здоров, Доминус, мне больше не о чем просить богов.

Аманций не мог придумать ничего другого, о чём можно было бы написать. О посольстве нечего было сообщить. В качестве секретаря он четыре раза сопровождал Авла Вокония Зенона к Исангриму, дряхлому, мелкому царьку этого жалкого и ничтожного гиперборейского племени. Посол произнес несколько учтивых банальностей – о своём удовольствии предстать перед правителем англов, о своих молитвах о том, чтобы милость богов и впредь сопутствовала столь благородному отцу гармоничного рода, – и всё это, как предположил Аманций, было переведено. Ни разу императорский посланник не упомянул о янтаре, якобы ставшем причиной этой ужасной одиссеи. Не было ни намёка на их истинное предназначение. Даже дипломатические дары, уцелевшие во время путешествия, не были переданы. Зенон словно нарушил священный долг, возложенный на него августом Галлиеном. Благотворители могли решить, что Зенон проявляет благоразумие, выжидая благоприятного момента. Аманций был другого мнения. Он наблюдал за Зеноном во время их невзгод. Зенон был слабым и трусливым. Аманций знал себя не лучше. Но он был евнухом, а все, включая его самого, знали, что евнухи не обладают конституцией других людей.

Если ты здоров, Доминус, мне больше не о чем просить богов.

Эти слова звучали насмешкой. Он и так уже просил богов о многом. На его руках не было колец, на запястьях не было браслетов. Он отдал богам все свои драгоценности ради собственной безопасности. Теперь ему придётся просить ещё.

Всё это имело смысл. Вначале буря на Эвксинском море, которая пригнала их на остров Левки, была предопределена свыше. Это было испытание, и они потерпели неудачу. Они не доверились богам и вернулись на борт боевого корабля. Они нарушили божественный запрет и провели ночь на острове. Они навлекли на себя неумолимый гнев Ахилла. Всё это было следствием этого: смертоносная драка в баре, нападение на Ольвию, их едва не раздавило плотом с брёвнами на Гипанисе, готы на Борисфене, брондинги на Висле и буря в Свебском море. Раз за разом души вырывались из жизни, те, у кого не было денег заплатить паромщику, были обречены на вечное скитание.

Аманций знал, что гнев Ахилла ещё не иссяк. Он обрушится на них снова, когда Унферт придёт отомстить. Всё имущество Амантия досталось богам. Отчаянная нужда придала ему смелости. Евнухов всегда подозревали в казнокрадстве. Чтобы замести следы, он спрятал несколько монет, взятых из дипломатических даров, в вещах вандала по имени Рикиар и в жалких вещах одного из рабов Зенона. Первый имел репутацию вора, и Зенон всегда считал его слуг самым худшим. Аманций совершил жертвоприношение в озере – месте, которое он смог найти ближе всего к месту, которое он считал священным. Чтобы успокоить совесть, он помянул их обоих в своих молитвах.

Публий Эгнатий Аманций Луцию Кальпурнию Пизону Цензорину, префекту претория…

Какое это имело значение? Говорить было нечего. Всё равно не было возможности отправить отчёт. Никто никогда не узнает, что произошло в этом обречённом посольстве.

Амантиус встал, прикрепил письменные принадлежности к поясу. Он разгладил варварскую тунику и штаны, которые ему пришлось носить. Пора было возвращаться на прощальный пир.

Баллиста ждал снаружи, в темноте, под низким карнизом зала. Они следовали старому обычаю и тянули жребий, чтобы определить, кто где будет сидеть на пиру. Жребий оказался недобрым. И всё же он был удивлён, когда рабыня прошептала ему своё послание.

«Кадлин».

Она стояла в свете, падающем из дверного проёма. Она была такой, какой он её помнил: высокой, стройной, с очень прямой осанкой. Длинные волосы обрамляли лицо, её очень тёмные глаза.

«Сюда».

Она оглянулась в зал, быстро огляделась вокруг, прежде чем ступить в темный проход между стеной и нависающей соломенной крышей.

Он взял ее за руку и отвел подальше от света.

Они остановились за штабелем сложенных брёвен. Он отпустил её руку. Она немного отодвинулась. Её лицо в полумраке казалось бледным овалом, чуть ниже его собственного. Он совсем забыл, какой она высокая.

«Прошло много времени», — сказал он.

«Очень долго», — он не только увидел, но и почувствовал ее улыбку.

«Ты хорошо выглядишь». После всех этих лет он не нашёл слов, кроме банальностей.

«У тебя сломан нос и зубы».

Она подошла к нему. Она была совсем близко, почти касалась его. Он чувствовал запах её духов, её дыхание, тепло её тела.

«Ты…» Что он хотел сказать? Ты скучала по мне? Ты же знаешь, я не хотела уходить. Ты всё ещё любишь меня? Он не смог сказать ни одного из этих слов.

Её рука поднялась и коснулась его лица. Она снова улыбнулась, её глаза ярко сияли в полумраке. «Как долго ты здесь ждёшь?»

«Достаточно долго». Он тоже улыбался. «Ты не торопился».

'Что?'

«Рабыня, твое послание».

Она отошла. «Я не посылала тебе никакого сообщения. Скорее, нам нужно возвращаться».

Когда он последовал за ней на свет, из зала вышел Ослак.

Кадлин полуобернулась к Баллисте. «Спасибо, что проводите меня», — сказала она официально. «Надеюсь, у нас будет возможность поговорить завтра перед вашим отъездом». Она снова повернулась к мужу.

Ослак стоял совершенно неподвижно, переводя взгляд с одного на другого.

«Кадлин», — Баллиста кивнул брату. «Ослак».

Баллиста не разобрала слов Ослака, когда он вернулся в зал, но тон вопроса был безошибочным. Ослак был ревнивцем, как и все Химлинги. Если он причинит ей вред, он ответит за это.

XXVIII

Пролив Норвасунд на полуострове Кимбрик

Лес был полон звуков топоров, вгрызающихся в твердую древесину, запахов свежесрубленной древесины, вскопанной земли и навоза. Баллиста спускался к проливу Норвасунд. Шестьдесят человек рубили деревья. Они работали посменно уже три дня. Все рабочие животные, лошади и волы, работавшие на пашне, со всех миль окрестностей восточного побережья полуострова Кимбры, были собраны. Запряжённые в упряжки, они тащили срубленные деревья. Баллиста остановился, чтобы посмотреть, как один из них начинает свой короткий, но трудный путь к воде. Могучий дуб лежал на земле, целый и необрезанный. Его крона веером поднималась к небу, листья всё ещё зелёные и крепкие. Толстые верёвки обвивали срубленный ствол, а нижние ветви тянулись к сложной упряжи двадцати ожидающих быков. Человек, управляющий лесом, отдал команду. Длинные кнуты погонщиков взметнулись. Рыча от боли и усилий, волы напрягались, вырываясь из постромок. На мгновение ствол замер. Снова щёлкнули кнуты, раздались крики. С глубоким, надрывающимся звуком, перемежаемым резким треском ломающихся ветвей, огромный дуб медленно продвигался вперёд на ожидающие катки. От волочащейся листвы поднимались клубы пыли. Пологий склон был им на руку, но дубу предстояло пройти несколько часов, прежде чем он доберётся до воды.

Баллиста спустилась к берегу. Пролив Норвазунд тянулся на северо-запад, в Кимбрийский полуостров. Немного вглубь моря, мыс на западной стороне, дальний от того места, где стояла Баллиста, сужал воду до менее чем четырёхсот шагов. Он оглядел продвижение своих укреплений. Линия из нескольких сотен вертикальных столбов, вбитых в море, уже тянулась поперёк всей линии, крепко сколоченных и связанных между собой верёвками. Первые двенадцать дубов были укреплены на них в ряд, верхушками на восток. Два баркаса буксировали следующий на место. Команда другого судна работала рядом, закрепляя внутренние столбы и связывая верёвками всю преграду. Последние два судна находились дальше. Их задачей было вбить отдельные заострённые колья под углом.

После завершения строительства это станет грозным препятствием для атаки с моря. Некоторые вражеские корабли столкнутся с внешними кольями, возможно, даже вырвут у них днища. Дубы плавали низко в воде, не более чем на фут над поверхностью. Но их ветви будут препятствовать любой попытке перебраться через них. С лучниками на обоих берегах и на пяти обороняющихся ладьях, размещённых внутри барьера, любая попытка перерезать многочисленные связывающие верёвки и разрушить конструкцию, отбуксировав деревья, приведёт к большим потерям. Это будет грозное препятствие, если его закончить до прибытия Унферта. Баллиста подсчитал, что потребуется не менее сорока дубов. Они прошли лишь треть пути. И это будет практически бесполезно, если сухопутные укрепления по обе стороны не будут завершены.

— Еда, Доминус ? - сказал Диокл.

«Что у тебя есть?»

«Разогретое рагу; не уверен, что в нём. Кажется, там есть немного кролика, немного курицы и, конечно же, капуста — очень полезная капуста. Есть хлеб со вчерашнего дня».

«Если достаточно, то спасибо, да».

«Это не Лукуллан, но есть и другие».

Там было восемь человек, римляне и ольвийцы. Баллиста присоединилась к ним вместе с Максимом и Тархоном, двумя его постоянными тенями. Дрова и растопка уже были собраны. Диокл достал свой набор для разведения огня. Он достал трут из остроконечного овального деревянного ящика. С помощью кресала он высек искры из специального камня. Благодаря лёгкости, достигнутой благодаря многолетней практике, он разжёг огонь в мгновение ока.

Пока еда нагревалась, они сидели и наблюдали за происходящим на воде.

«Хорошо, что у твоего отца так много взрослых сыновей, господин », — сказал Диокл Баллисте. Как и во всём, что он делал, молодой дунайец придал своим словам большую серьёзность.

Баллиста издала звук, который можно было бы истолковать как согласие.

«Есть достаточно лидеров, которым он может доверять, чтобы защищать несколько объектов одновременно».

Баллиста не ответила, просто глядя на воду.

империи такого ещё не было . Если полководец успешно сражается с варварами, пока император в отъезде, солдаты этого полководца настаивают, чтобы он принял пурпур. Это приводит к гражданской войне. Независимо от того, кто победит, границы будут лишены войск, и новые варвары воспользуются этим шансом. Если же местный римский командир успешно справится с ними, всё начнётся сначала».

Баллиста и остальные согласились.

Диокл продолжал: «Ни у одной императорской династии не было достаточно людей, чтобы прикрыть все границы. Взять, к примеру, Валериана. До того, как персы захватили его, он мог контролировать восточную часть, а Галлиен – одну из западных границ. Но тогда Рейн или Дунай оставались под контролем ребёнка. Если бы Салонин не был так молод, удалось бы восстанию Постума? Возможно, нашим императорам следует жениться на нескольких женщинах и производить на свет больше сыновей».

«Вам, римлянам, придется изменить свои привычки», — сказал Баллиста.

«Как все говорят, это век железа и ржавчины. Возможно, он требует перемен, даже от mos maiorum ». Порой Диокл был олицетворением весомости.

«В моей стране Суании, — сказал Тархон, — братоубийство часто бывает братоубийственным, оно очень хорошо и популярно».

«И», прервал его Максимус, «никто не может сказать, что сын будет хотя бы наполовину таким человеком, каким был его отец».

«Можно было бы и по-другому, — сказал Баллиста. — Если бы император нашёл человека, которому действительно доверял, он мог бы поделиться с ним своей властью. Тогда каждый из них мог бы принять в свои ряды более молодого и способного человека. Четыре человека, обладающие императорской властью: по одному на Евфрат, Дунай и Рейн, и один в Риме или где-то ещё. Они образовали бы нечто вроде коллегии императоров».

«Ни малейшего шанса, что это продлится долго», — сказал Максимус.

Диокл ничего не сказал, но выглядел более серьезным, чем обычно.

«Ты так уверен, что этот ёбаный ублюдок Унферт придёт?» У Тархона развился редкий талант к созданию сложных ругательств на разных языках.

«Да», — сказал Баллиста.

«Ты сюда, блядь, точно пришёл? А не в какое-нибудь другое гребаное место Энглов?»

«Нет», — сказал Баллиста. «Не какой-нибудь другой Энгл, мать его. Никакой другой Энгл не убивал его сына».

«Чёрт, конечно», — сказал Тархон.

«Да, черт возьми, именно так», — сказал Максимус.

Поев, Максимус и Тархон переправили Баллисту на другой берег в лодке. Морд, сын Моркара, и Эдрик, сын эрла Эдвина, ждали. Они докладывали. Работа продвигалась. Ничего серьёзного этим утром не случилось: два сломанных конечности и один едва не утонул. Когда более тысячи человек в отчаянной спешке выполняли тяжёлую работу, несчастные случаи были неизбежны. Пока никто не погиб.

Они прошли мимо больших штабелей досок и поднялись на невысокий холм, где раньше находилась деревня. Там стояло ещё полдюжины молодых англов-дворян. Всего Баллисту сопровождали двадцать человек. Очарование служения военачальнику, собственными руками убившем римского императора Квиетуса, который сам недолго носил пурпур и теперь обезглавил Видсида Тревел-Квика, было сильным. Баллиста подумал, не показалось бы ему преклонение этих молодых воинов более естественным, если бы он провёл жизнь на севере.