«Так было всегда», — сказал Ивар. «Молодые воины, прославившиеся своим именем, стремятся последовать за известным военачальником».

Баллиста улыбнулась: «Молодая Сеола, похоже, не спешила присоединиться к моему отряду».

«Он человек твоего брата», — сказал Ивар. «Твой отец стар; Моркар назначает много встреч. Сеола слишком молод, чтобы быть среди дугутов . Его отец, эрл Годвин, хороший человек. Ты помнишь его?»

Баллиста хмыкнула.

Ивар Лошадь-Хлыст рассмеялся: «Я забыл. Годвин не одобрял ни тебя, ни Эдвульфа Злого-Ребёнка. И он завидовал Фроде. Мы все завидовали Фроде».

Мужчины работали среди курганов. Баллиста натянул поводья, чтобы наблюдать. Камера была почти готова. Длинные стены были облицованы вертикальными досками, уложенными внахлест, укреплёнными распорками. Рабочие формировали короткие стены, подкладывая горизонтальные брусья под концы конструкции.

«Героверд», — сказал Ивар.

'Как?'

— Конечно, ты не знаешь, — покачал головой Ивар. — На церемонии Нертус. Несколько Брондингов, вильфингов и геатов — Моркар сказал, что их нужно обыскать, твой брат Ослак и жрец возражали — спрятали ножи. Пузотряс погиб, сражаясь. Он будет в Вальхалле.

«Кто же еще?» — у Баллисты сжалось сердце.

«Два молодых воина; вы их не узнаете. Ещё несколько получили ранения, в том числе Ослак, — ничего серьёзного. Двое Брондингов были взяты живыми».

«Кадлин был там?»

Ивар бросил на него острый взгляд. «Да, она добралась до лодок». Ивар отвёл взгляд. Казалось, он тщательно подбирал слова. «Её сын Этельгар хорошо сражался. Сын Ослака растёт в хорошего мужчину».

Баллиста заглянула в могилу. «Я надеялась увидеть Героверда Пузотряса по эту сторону Асгарда».

Когда они приблизились к Хлимдейлу, многое осталось прежним, словно годы не имели никакого значения. Из залов поднимался дым. Зал его отца стоял, пожалуй, самый большой. Они спешились внутри частокола. Конюхи отвели лошадей в конюшни. Свинарники всё ещё стояли слева; соломенные крыши, насколько он помнил, обвисли, и там, где проходили шпалы, на них росли полосы зелёного мха. Свиньи совали свои рыла, возясь на солнце. Как и в его детстве, грязь была плоской, изрытой ямами их сараев, более грубой, более взбитой дальше, у плетней.

«Пойдем», — сказал Ивар Конь-Хвост. «Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы смотреть на свиней».

Они прошли мимо кузницы. Постройки были новыми, но, что вполне логично, ни одна из них не вторгалась во владения кузнеца. Трава пружинила под его сапогами, как и помнил Баллиста. Ветер свистел в липах, буках и орешнике леса за поселением.

Большой зал Исангрима был пуст, если не считать пары служанок. Дама не ждала гостей. Она находилась со своими служанками в ткацком зале.

День был тёплый, и дверь была открыта. В здание лился прямоугольник яркого света. Раздавался стук и шарканье ткацких станков; пахло шерстью и углём. Баллиста стоял, ожидая, пока глаза привыкнут. Женщины возникли в его поле зрения из мрака. Они сидели на табуретках перед рамами, их пальцы замерли, когда они смотрели на него.

Волосы его матери были седыми. В остальном она выглядела совершенно неизменённой. Она сидела, высокая и статная, среди своих дам. На её груди сверкала гранатами и золотом брошь.

Баллиста опустился перед ней на колени, положил руки ей на колени. «Мать».

Она положила свои руки на его руки. «Дернхельм».

Он поднял взгляд. На её лице появилось больше морщин, но оно осталось прежним. Глаза были влажными, но она спокойно улыбалась. Его отец часто говорил, что она владела собой лучше других женщин, намного лучше его жён. Баллиста подумал о своей жене. Джулия обладала тем же качеством.

«Ты вся грязная с дороги». Она велела одной из женщин принести воды. «Сколько сейчас твоим сыновьям?»

Баллисте пришлось задуматься. «У Исангрима двенадцать зим, у Дернхельма — пять».

«Они похожи на твою римскую жену?»

«Нет, они справедливы», — Баллисте хотелось плакать.

«С ними все хорошо?»

«Да, в последний раз я их видел».

«Когда это было?»

«Два года назад, в Эфесе».

Его матери пришлось сглотнуть, собраться с мыслями, прежде чем она смогла снова заговорить. «Тяжело быть вдали от детей. Ты оставил свою семью в безопасности?»

«На Сицилии — в безопасности, если на то будет воля богов».

— Старый каледонский раб Калгак?

Баллисте пришлось бороться, чтобы не сломаться. «Мертв. Убит в прошлом году».

«Ты отомстил за него?»

'Еще нет.'

Женщина вернулась с миской и полотенцем. Баллиста умылся и вытерся серединой полотенца. Мать забрала его у него. «Как ты стал неотесанным! Этим полотенцем придётся пользоваться другим. Ты теперь не среди римлян».

Баллиста кивнул в ответ на мягкий упрек. И тут он понял, насколько сильно изменился.

«Ты будешь голоден», — сказала его мать. «Ты всегда был голоден. Когда поешь, мы поговорим».

Они поели в большом зале. Ивар Лошадь-Прик поглощал пищу в неумеренных количествах, даже для северянина. Баллиста рассказал матери о жизни её брата Хеодена, о том, как идут дела у её народа, харий. Она восхищалась Боевым Солнцем, подарком брата своему приёмному сыну. После этого Баллиста с матерью удалились в уединённые покои отца в задней части зала, наверху, под карнизом. Там были другие настенные украшения, пара новых сундуков. Остальное было прежним: огромная резная кровать из тёмного дерева, несколько любимых орудий отца. Баллиста распахнул ставни, впустив солнечный свет в комнату.

Внезапно мать крепко обняла его. Гладя его волосы, она рыдала. Баллиста обнимал её, и его собственные слёзы обжигали его щеки.

Она отошла, вытирая слёзы. «Это было жестокое расставание. Двадцать шесть зим. Я молилась, но часто сомневалась, что увижу тебя снова. Ты стал больше, твои зубы и нос сломаны, но ты почти тот же».

Баллиста хотел что-то сказать, но мать заставила его замолчать.

«Пододвиньте стулья к окну».

Он сделал, как ему было велено. Они сели рядом и стали смотреть через частокол на деревья, колышущихся на ветру.

«Ты вернулся в неподходящее время, — сказала она. — Ты узнаешь об этом Унферте и его сыне Видсиде. Никто не знает, откуда они пришли: одни говорят, что они с юга, другие — что они не люди. Отец всегда ходит в маске. Они принесли клятву королю Брондингов, ели у его очага, а затем — два года назад — убили его и захватили его трон. Вильфинги, геаты и дауционы свергли власть химлингов и провозгласили Унферта Янтарным Властелином».

Баллиста продолжал смотреть на колышущуюся ветвь. «Твой брат рассказал мне всё это. Короли ругиев и хитобардов говорили то же самое».

Его мать сделала лёгкий жест нетерпения, который он хорошо помнил. «Ты не знаешь, как здесь обстоят дела. Твой отец состарился не по годам. Иногда он приезжает сюда, но в основном остаётся в зале Гудме. В большинстве случаев он позволяет Моркару править. Ты – заложник у римлян, Аркил – у римлян в Галлии, а Эадвульф давно в изгнании у народа своей матери во Фризии, так что больше никого нет».

«Ослак?»

«Он ничего не делает, только читает латинские стихи и размышляет о своей жене». Она помолчала. «Старший сын Кадлин, Старкад, сейчас с Аркилом в Галлии».

«Кадлин — это…»

«Она оплакивает брата». И снова лёгкое движение, выдающее нетерпение. «Твой отец окружён тварями Моркара: Свертингом Змеиным Языком; Глаумом, сыном Вульфмэра. Моркар или кто-то из них всегда рядом. Унферт и его люди сожгли отдалённые фермы на Латрисе, даже здесь, на Хединси. Они убивают наших людей, нападают на наших союзников, а химлинги бездействуют. Моркар — великий воин, но, похоже, он не хочет сражаться с Унфертом».

«Каждый кого-то боится», — сказал Баллиста.

Его мать рассмеялась. «Кем бы ни был Моркар, он не трус». Смех у неё вырвался. «Ослак тоже. Ни один из них не обрадуется твоему возвращению».

Остров Варинси

Моркар взглянул на отрубленную голову лошади на шесте. Это было слишком. Это нельзя было игнорировать.

Деревня Колд-Крендон, через которую он проходил, была тихим местом, её жители были фермерами и рыбаками. Теперь же она превратилась в вонючую развалину. Два дома, должно быть, были хорошо освещены до того, как пошёл дождь. Остались лишь их балки, мерцающие, с огнём в сердцевине. Солома других домов дымилась влажным дымом. Её придётся сгребать. Если кто-то ещё останется, и у них хватит духу начать всё заново.

Тела лежали в грязи. Мужчины, женщины и дети, старики и молодые были без разбора зарублены. Некоторые были обнажены; их головы были отрублены и прижаты к ягодицам. Моркар чувствовал их стыд. Это были его люди. Это было уже слишком.

Моркар подошёл к мысу. Дождь ушёл на запад. Лишь несколько тонких облаков мчались за ним. Северное побережье Варинси раскинулось перед ним, его низкие острова и озёра казались обманчиво мирными под порывистым ветром и вернувшимся солнцем.

Здесь, наверху, сквозь землю торчал камень. Ореховый шест застрял в расщелине. Голова лошади была повёрнута к земле. На шесте была вырезана надпись. Моркар прочитал руны.

Здесь я, Видсит Быстропутешественник, сын Унферта, устанавливаю этот Сорн-Поул и обращаю его презрение на извергающих Исангрим и Химлингов, и я обращаю его презрение на духов, что населяют эту землю, ее рощи, источники и болота, сбивая их всех с пути, чтобы никто из них не нашел себе пристанища ни случайно, ни намеренно, пока они не изгонят извергающих Исангрим и Химлингов с этой земли.

«Эти ублюдки издеваются над нами, — сказал Свертинг. — Они хотят выгнать нас, убить всех. Что бы ни говорил римлянин Постум, мы должны сражаться».

Моркар знал, что Змеиный Язык был прав. И раньше было достаточно плохо. Теперь сын Унферта сжёг целую деревню, да ещё на Варинси, в самом сердце империи англов. Увечья, Столб Презрения – всё это было прямым вызовом власти цининга . Химлингам сейчас требовалось сильное руководство. Оно было необходимо им как никогда со времён прихода герулов, а затем готов во времена цининга Старкада . Моркар знал, что это досталось ему. Его отец сражался во всех битвах на стороне Старкада, изгоняя готов, но Исангрим уже состарился, его боевые дни сочтены. Брат Моркара, Ослак, не отвечал. Ослак был храбр, искусен в бою, но всегда слишком много думал и слишком мало делал. Ослак только и делал, что размышлял о латинской поэзии – как бы поступил Пий Эней Вергилия? – и беспокоился о жене. С тех пор как Аркил ушёл в Галлию, возглавить химлингов мог только сам Моркар.

Да, Змеиный Язык был прав: если это останется неотомщённым, у химлингов не останется союзника. Руги, фародины, гиллевионы – даже авионы, варины и реудигни, все племена кимбрийского полуострова – последуют за островитянами и перейдут в Унферт. С их уходом оставалось лишь вопросом времени, когда химлинги потерпят окончательное поражение на Хединси и Варинси, прежде чем их величественные чертоги сгорят, как эта деревня Холодный Крендон.

Моркар прекрасно понимал в глубине души, что должен дать бой Унферту. Но проблема оставалась. Постум был их союзником, а император на западе дал недвусмысленный приказ: он не допустит нападения англов на нового владыку Брондингов.

Моркар повернулся лицом к морю, позволил ветру развевать его длинные волосы, играть на лице. Дело было не в его руках. Его отец все еще пел , и Исангрим решил обратиться к богам за советом о войне. Один из Брондингов, взятых после церемонии Нертус, остался невредим. Исангрим объявил, что Брондинг будет сражаться на поединке чемпиона с воином англов. Боги покажут исход грядущей войны. Поскольку поединок был неизбежен, Моркар потребовал, чтобы он сражался на стороне англов. Он не слишком боялся. Когда хиллевионы восстали, он победил их чемпиона перед обеими армиями и вернул их к вере без дальнейшего пролития крови. Он выиграл четыре судебных поединка среди своего народа. Он не знал, сколько людей убил в бою. Это было не высокомерие; он знал, что владеет оружием не хуже любого на севере.

«Свертинг, садись на корабль из Хронеснесса. Отправляйся к наместнику Постума в Галлию Бельгику и объясни, почему мы должны сражаться с Унфертом».

Змеиный Язык кивнул.

«Если считаешь необходимым, отправляйся вглубь страны, к самому Постуму. Уходи сейчас же».

После того, как высокая фигура Змеиного Языка скрылась, Моркар повернулся к морю. Он закрыл глаза, поддавшись ветру. Но он не прояснил его мысли. Словно собака, поевшая кость, он снова начал беспокоиться о своих проблемах. С самого начала он знал, что англы должны заключить союз с отколовшимся римским режимом в Галлии. Дело было не в торговле и не только в тайных деньгах, которые он получал. Дело было в простой географии. Устья Рейна находились всего в нескольких километрах от земель, которыми всё ещё правил Галлиен, англов отделяли бесчисленные мили лесов и равнин, а также множество других народов, многие из которых были враждебны. Постум держал Аркила и несколько тысяч англов. Когда Постум услышит, что химлинги начали войну с его другим союзником, Унфертом, он, возможно, казнит своих заложников. Гибель остальных будет печальной, но смерть Аркила не будет волновать Моркара.

Был и гораздо худший аспект. Постум, конечно же, прекрасно знал, как Аркил и другие попали в его власть. Кроме самого Моркара и Свертинга Змеиного Языка, среди англов никто не знал; даже Глаум, сын Вульфмэра, или сын самого Моркара, Морд. Не было никаких беспокойств о Змеином Языке. Он был частью еще худшего дела и носил это в своем сердце двадцать восемь лет. Свертинг был заслуживающим доверия. Чего нельзя было сказать о любом римлянине. Сколько римлян знали? Очевидно, сам Постум; Лепид, его наместник в Галлии Бельгике; Целер, фрументарий, который все это устроил — любой из них мог рассказать кому угодно. Моркар чувствовал себя как человек, стоящий на бастионе, уже подорванном его врагами. В любой момент они могли поджечь дрова и свиной жир. Будет ли какой-нибудь знак — предательские струйки дыма, легкая дрожь; что-то, что дало бы ему время убраться подальше — или вся конструкция рухнула бы без предупреждения?