Предыдущий вечер прошёл довольно хорошо. Долгий день пути от Гудме до этого пустынного места на северном побережье Варинси. Они привезли то, что всегда хотелось старой викке : сердца разных свежеубитых животных. Ослак наблюдал, как она готовит и ест их с кашей из козьего молока. Она пользовалась латунной ложкой и ножом с рукоятью из моржового клыка, окаймлённым двумя медными кольцами; у лезвия был сломанный кончик. Она велела ему вернуться на следующий день на закате. Не желая ночевать рядом с её жилищем и прудом с его хранителем, Ослак решил, что они поедут к берегу и разобьют там лагерь. У него была смутная надежда, что чистый морской ветер рассеет любую скверну.

Один из его сотоварищей по очагу, самый высокий, держал его под уздцы, другой подсадил его. Они молчали. Он ждал, пока они сели на своих коней. Его конь вскинул голову и подался боком. Успокоив животное, он почувствовал себя лучше. Он знал, что он хороший наездник. Скрип кожи и звон удил были частью его мира. Он был воином, ателингом династии Химлингов. Он не позволит этому ритуалу лишить его мужества.

Они отправились в путь пешком. День был пасмурным. Ослак не смог бы утаить это путешествие. Повар разделал животных. С чего бы ей ещё взять, что ему нужны сердца? Она была женщиной добродушной, но болтливой; весть разнеслась бы из его чертога по всем остальным: вскоре весь Гудме узнал бы, что он задумал. Имея это в виду, Ослак объявил, что собирается посоветоваться с вице насчёт Унферта. Это могло показаться необычным, но вполне ожидаемым. Положение было серьёзным, будущее неопределённым. Уже с оттепели драккары, полные брондингов, вильфингов и геатов, опустошали земли вассалов Химлингов на Латрисе. Хуже того, среди налётчиков были воины дауционов. Слухи оказались правдой: они тоже отреклись от верности англам. Дела были настолько плохи, что его отец даже поговаривал о том, чтобы вскрыть гробницу Химлинга и достать оттуда огромный, ужасно выкованный меч Байл-Химлинг. Говорили, что в самые тяжёлые времена Байл-Химлинг спасёт Химлингов от неминуемого поражения. Возможно, подумал Ослак, его брат Моркар был прав. Химлингам сейчас нужно было сильное руководство, а не сверхъестественная помощь. Их отец состарился. Возможно, Исангриму пора было отступить.

Они подошли к пруду. Он был окаймлён чёрными тополями. В их тени стояла хижина вербы . Они спешились. Солнце ещё не коснулось горизонта. Они ждали.

Ослак чувствовал себя неловко. Эней любил карфагенянку Дидону, но бросил её ради судьбы своего народа. Как бы он ни стонал и как бы ни был потрясён великой силой любви, Эней всё же последовал повелениям богов. Ослак не был столь благочестив и послушен. Задолго до этого он избрал противоположный, менее достойный путь. Когда Дернхельм отправился в заложники, Ослак отправил свою молодую жену обратно к её народу, вильфингам; всё в надежде жениться на Кадлин. Его отец был в ярости. Кадлин выдали замуж за Холена из Вроснса, чтобы обеспечить преданность островов Латриса. Только когда Холен был убит, а она осталась вдовой, Исангрим смягчился и позволил Ослаку жениться на Кадлине. Спустя столько лет Ослак снова не мог не поставить любовь выше долга. Он пришел сюда не для того, чтобы спросить об Унферте и судьбе рожденных Воданом химлингов.

Когда солнце начало садиться, появилась викка , очень старая и сгорбленная, опираясь на окованный медью посох. Она поманила Ослака. Прежде чем последовать за ней, он приказал своим людям отойти подальше. Они выглядели одновременно облегченными и подозрительными, уводя лошадей.

Внутри было тепло и на удивление светло, с жаровней и двумя мерцающими лампами римского производства. Несмотря на жару, викка была одета так же, как он видел её раньше: в голубую мантию, украшенную камнями по подолу. Её лицо наполовину скрывал чёрный капюшон из овчины, отороченный мехом белых кошек. На ногах у неё были мохнатые туфли из телячьей кожи, а для перчаток ей пришлось убить ещё больше белых кошек.

Она села на низкий табурет, а не на высокое место пророчества, которое он обычно ставил в своём зале. Ослак остался стоять.

«Отец-война подобрал ей кольца и обручи:

У него были мудрые вести и жезлы пророчества;

«Она видела далеко-далеко, за пределами каждого мира».

Ослак ответил на её слова, протянув ей брошь, отстёгнутую от плаща. Она повертела её в руках, затянутых в перчатки. Гранаты в свете лампы сверкали, словно кровь.

«Мой сводный брат, Дернхельм, тот, кого римляне зовут Баллистой, возвращается домой. Я хотел бы знать его судьбу». Ослак остановился. Трудно было выдавить из себя продолжение. «Уйдёт ли от меня к нему моя жена? Предаст ли она меня?» — так было сказано.

Старуха фыркнула, словно вновь столкнувшись с неопровержимым доказательством тщеславной мужской гордыни. Она достала немного порошка из кошелька на поясе и высыпала его на жаровню. Наклонившись, она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Тихо напевая, она непристойно поглаживала посох руками в перчатках.

В комнате было душно. Ослак мечтал оказаться в другом месте.

Когда старуха открыла глаза, они были затуманены. «Страж пруда здесь. Многое открылось мне, что прежде было скрыто и от меня, и от других».

Её голос оборвался, веки опустились. Тело задергалось.

Ослак хотел уйти, но не осмелился. Он должен был услышать пророчество. Он страшился того, что могло открыться.

Она разинула челюсти и широко зевнула.

«Она видела, как они пробирались сквозь бурные потоки,

Люди лжесвидетельствующие и убийцы,

И те, кто обманывает самую верную чужую девушку;

Там злобный убийца высасывает тела мертвецов

— волк растерзал человека — ты уже знаешь, что ли?

Она остановилась, опустив голову.

Ослак стоял, как вкопанный, вспотевший.

Ее рот был широко раскрыт, а дыхание было хриплым, как порванная парусина.

«Братья будут бороться и убивать друг друга,

А сыновья сестер портят родственные узы.

Тяжело на земле: великий блуд;

Век топоров, век клинков, щиты расколоты;

Век ветра, век волка, пока мир не рухнул:

«Никто не должен щадить другого».

Викке вздрогнула и вернулась. Лампы погасли . Теперь Ослак слышал только собственное дыхание.

«Ты хочешь, чтобы его прокляли?» — Ее голос звучал почти нормально.

Ослак вспотел. Дернхельм был его сводным братом. Он не любил его, но и не ненавидел. Дернхельм был не виноват. Ослак не мог проклинать брата, но и не мог потерять Кадлин. Спасаясь бегством из Трои, Эней не оглянулся. Он потерял жену. Эней покинул Карфаген, а Дидона покончила с собой. Ослак не хотел потерять жену.

«Будь он проклят».

Викки кивнула, словно заранее знала его ответ, и это ее огорчило .

«Дернхельм, сын Исангрима, ты получишь от меня только несчастья. Ты прославился своими делами, но теперь тебя ждёт изгнание и убийства. Большая часть твоих поступков обернётся против тебя, неся несчастья и лишения радости. Ты станешь изгоем и будешь вынужден жить в глуши и в одиночестве».

XXI

Свебское море

«Боги капризничали», – подумал Баллиста, отплывая от пустынного берега. Поначалу они улыбались. Когда они отплыли от островов у Вислы, никаких брондингских ладей не было видно. Вообще, никаких судов вообще не было видно. Но ругийский лоцман ошибся: к утру ветер так и не сменился на восточный. Время от времени он сменялся на северо-восточный, но вскоре стихал. Большую часть дня он дул с севера.

Вада Короткий вновь взял бразды правления в свои руки. «Лишь раб мстит немедленно, а трус — никогда», — заявил он, приступая к выполнению своего задания.

Им пришлось менять галс, в основном на восток. Было неприятно, что их курс и безопасность лежали на запад, но они знали, что им нужно преодолеть длинную косу, тянущуюся на юго-восток от западной оконечности залива. На каждом галсе Вада затягивал рей, пока он не протянулся от носа до кормы, выводя наветренный шкот перед мачтой. Поздним утром, когда ветер усилился и нос начал зарываться в волны, он приказал опустить рей примерно на треть длины мачты. Это не только улучшило глиссирование лодки, но и сделало парус менее заметным издалека. В отличие от кричащего размаха Брондингов, парус был простым, коричневым, потрескавшимся от непогоды, что было весьма кстати, когда нужно было уклониться от преследования. Днём ветер снова усилился. Вада приказал стянуть паруса за мачтой и натянуть шкот. С парусом, придающим ему почти треугольную форму, и опущенной передней рейкой « Уориг» шел против ветра лучше, чем любой другой корабль.

Баллиста восхищался мореходным мастерством Вады. Он бы и сам поступил так же. Но прошло много лет с тех пор, как он последний раз плавал в этих северных водах, и он был рад позволить «Харии» взять управление на себя. За исключением поворотов оверштаг и нескольких человек, периодически вычерпывающих воду, от команды не требовалось никаких действий. Большинство пытались спать, съежившись и промокнув под своими скамьями. Баллиста переходил с носа на корму, непрестанно оглядывая небо и море; пытаясь оценить их движение, угадать, как изменится погода, и всё время, всё время высматривая парус. Дважды он мельком видел белое пятнышко далеко на севере. В остальном серое море оставалось пустым, над ним парили только чайки.

Через некоторое время Максимус перестал следовать за Баллистой, свернулся, как собака, и заснул у ног рулевого. Но Тархон не отходил от Баллисты. Иногда суаниец бормотал что-то на родном языке. В основном неразборчивые, те немногие слова, которые Баллиста уловил и понял, были мрачными, в них говорилось о богах, чести и кровавой мести. После того, как Баллиста и Калгакус спасли Тархона от утопления, суаниец поклялся защищать их ценой своей жизни. Там, в степи, он подвел Калгакуса. Это тяжело давило на Тархона. Баллиста знал это.

Солнце клонилось к закату, когда им наконец удалось прорваться через косу. Когда они повернули, словно насмехаясь над своим предыдущим продвижением, боги задали устойчивый восточный ветер. Баллиста испытывал искушение укрыться от песчаных отмелей и плыть всю ночь. Но люди замерзли, промокли и сжались. Несмотря на то, что они отдохнули как могли, они всё ещё были измотаны. Им нужна была горячая еда, возможность размяться и поспать на берегу. Они были не так далеко от дельты Вислы и Брондингов, как хотелось бы, но Баллиста попросил Ваду приютить их.

Коса представляла собой низкий пляж из белого песка, обсаженный лесом. Это была открытая якорная стоянка, где ветер был только южный. Почти из последних сил они вытащили корабль из воды. Они выгрузили только самое необходимое и подготовили «Уориг» к спешному отплытию. В сумерках они отправились собирать дрова. Деревья образовали узкую полосу, с открытой водой на другом берегу. Нижние стволы были голыми. Поскольку упавших веток было мало, команда собрала и плавник. Всё было сыро, но, проявив упорство, они развели костер. Пока пламя трещало на ветру, они согрелись и сварили похлебку из разнородных ингредиентов. Баллиста был одним из тех, кто нес первую вахту. Через час его место занял другой, и он, завернувшись в плащ у углей костра, мгновенно провалился в глубокий сон.

Утро было пасмурным. Ветер всё ещё дул с востока, но уже стих. Небо и море слились в угрюмую серость.

«Уориг » ожил, когда киль освободился. Спускавшие его на воду матросы перебрались на корму и заняли свои места, их мокрые сапоги шумно шлепали по палубе. Носовые гребцы уже вытаскивали судно из воды. Максимус коснулся руки Баллисты. Хибернец метнул взгляд на восток. Баллиста посмотрел, но ничего не увидел. Он ухватился за нос и закинул сапоги на планширь. Покачиваясь на волнах, он вгляделся в серость. Глаза жгло от усталости и соли. Ему показалось, что он что-то увидел. Оно исчезло прежде, чем он успел понять, что именно. Он вытер слезы. И вот оно снова. Пятно твердости в изменчивом воздухе и воде, намёк на цвет.

«Два паруса», — тихо сказал Максимус.

«Те же самые двое?»

«У меня хорошее зрение. Я не чёртов фокусник».

Вада направил носовой идол на запад. Матросы убрали весла, выровняли рею и натянули парус так, чтобы попутный ветер одновременно обдувал оба шкота. Баллиста и Максимус переместились на корму. Не было смысла делиться страхами, пока они не убедятся в этом наверняка.

Восходящее солнце изо всех сил старалось пробиться сквозь свинцовые тучи. Но этого было достаточно. В монохромном мире трудно было определить расстояние, но, возможно, в двух милях за кормой виднелись два паруса. В тусклом свете они казались чёрными. Они могли быть любого цвета и принадлежать любым двум кораблям. Множество судов бороздило Свебское море. Но Баллиста не сомневался в их идентичности.

Вада Короткий воспринял новость спокойно. Он повернул « Уориг» правым бортом, чтобы ветер дул ему на корму. Затем, когда судно накренилось и вышло в открытое море, он поручил Баллисте взять рулевое весло. Вада целенаправленно двигался по кораблю. Он чувствовал натяжение швартовов, ослаблял те, что были ближе к носу, и подбирал те, что ближе к корме. Снова взяв рулевое весло, он сначала направил ветер чуть ближе к траверзу, затем немного назад, чувствуя ход судна. Объявив, что ему нужно немного поднять нос судна, он крикнул тем, кто был в носовой части, чтобы они отошли назад.

Баллиста с трудом сдержал улыбку, глядя, как к нему шаркают потрёпанные Зенон и Аманций. Было что-то приятное в том, как этих бывших обитателей императорского двора использовали в качестве балласта в открытой лодке в северном море.

Перестройка завершена, Вада удовлетворённо хмыкнул. Улучшение казалось небольшим, но оно могло быть значительным. Несмотря на лёгкий ветер, вода белым плеском хлестала по левому борту.

Баллиста оглянулась на восток. В наступающем свете все остававшиеся сомнения развеялись. Два корабля изменили курс, преследуя друг друга. Их паруса были в красную и синюю полоску. По крайней мере, казалось, что они не приблизились.

«Настойчивые ублюдки», — сказал Максимус. «Учитывая ещё одного в дельте, у него могут быть и другие последователи».