Было ужасно наблюдать, как Лоллиан дал показания под пытками. К нему из Рима пришёл человек. Хотя Лоллиан был одет в гражданское, он знал в нём солдата. Фрументарий передал письмо от Руфина, принцепса перегринорума Галлиена. В нём было много обещаний: консульство, командование комитатом Галлиена , допуск в ряды протекторов и пять миллионов сестерциев будут дарованы Лоллиану, если он убьёт Постума. Пока когти рвали его плоть, Лоллиан поклялся в своей невиновности. Страх несправедливых подозрений помешал ему сообщить о приближении. Он уничтожил письмо. Последнее было обличающим. Это было облегчением для Постума, так же как и окровавленный труп человека на дыбе, когда он приказал казнить Лоллиана. От тела избавились незаметно.

Под лучами солнца в зал суда были введены главные действующие лица следующего дела.

У Галлиена не было монополии на подкуп. Постум отметил, что его собственные попытки подкупить сторонников Галлиена продолжались. Правда, консул Сатурнин притворился непонимающим, когда к нему подошли, и ожидать от него было нечего. Точно так же пока ничего не сообщалось о том, чтобы прозондировать почву у протектора Кара или префекта Вигилума Плацидиана, хотя со временем события могли проясниться. Но в Медиолане сеть вокруг Прокула, командира отрядов паннонских легионов, была хитро расставлена. Зная о репутации Прокула как развратника, фрументарий прибыл туда под видом купца с красавицей, выдававшей себя за его жену. И действительно, Прокул завязал роман. Теперь оставалось либо женщине втянуть Прокула в предательство, либо её предполагаемому мужу пригрозить доносом властям. Прелюбодеяние было тяжким преступлением. Галлиен мог себе это позволить, но нельзя было видеть, чтобы он потворствовал этому других.

Занавеси затмили свет, и восстановился сияющий золотом, благоухающий оттенок императорской святости. Постум был рад прервать свои мрачные мысли.

В отличие от предыдущих, это дело касалось тяжкого преступления. Фактически, здесь были соединены два преступления: святотатство и измена. Фаустин, римский сенатор с обширными поместьями в Нарбонской роще и Лугдунуме, обвинялся в вырубке священной рощи и возведении императорских статуй на месте захоронения трупов. Учитывая серьёзность возможных последствий как для обвиняемого, так и для обвинителя, в зависимости от исхода дела, а также высокий статус первого, факты были тщательно изучены.

Человек, выдвинувший обвинение, совершил обряд поклонения и ответил на формальные вопросы: Имя? Раса? Свободный или раб? Водяные часы были перевернуты, и обвинитель начал свою речь.

Постуму не нужно было уделять этому всё своё внимание. Он был подробно проинформирован. Доказательства по обвинению в величии были неоднозначными. Портреты Постума и некоторых императоров прошлого, обожествлённых за свою доброту — Августа, Траяна и Пия — были установлены в небольшом здании рядом с кладбищем. Но оба были окружены одной и той же стеной. Обвинение в святотатстве было простым. Фаустин был виновен. Он приказал срубить деревья, посвящённые богам. Его единственным оправданием было невежество.

Фаустин был богатым человеком из знатной семьи, родственником многих сенаторов, присутствовавших в зале суда. Он ещё не был связан галльским режимом. Постум не желал нарушать закон в угоду влиятельным лицам, но иногда высшее благо требовало милосердия, выходящего за рамки устава. После смерти Лоллиана императорский мандат был отправлен на север, призвав Лепида, наместника Галлии Бельгики, командовать императорской конницей. Постум намеревался назначить Фаустина на освободившуюся провинцию.

Самой неотложной из новых обязанностей Фаустина стала отправка отрядов на юг. Сосредоточение сил на североитальянских равнинах не оставляло сомнений в том, что Галлиен нанесёт удар этим летом. Постум считал, что Галлиен последует своим прежним маршрутом вторжения через Альпы через Куларо в Нарбоннскую область. Постум будет ждать его здесь, в долине Родана, в Венской колонии. Отряды были вызваны из провинций, которым в настоящее время меньше всего угрожали варвары: Тарраконской Испании, Бельгийской Галлии и Верхней Британии. Если бы Галлиен выбрал единственный другой возможный путь на север, в Рецию, Постум форсированным маршем двинулся бы на север и восток через Лугдунум, Везонтион и Аугусту Раурику. Наместнику Реции, Симплицинию Гениалису, пришлось бы держаться изо всех сил. Единственным подкреплением, которое Постум смог ему выделить, была тысяча или около тысячи англов из его германской гвардии. Будучи благородными воинами, все люди Аркила были опытными наездниками. Постум выделил англам лошадей и наблюдал, как они скачут в горы. Мысль о них заставила Постума взглянуть на своих телохранителей у занавесок: крупных, крепких франков. Странными были пути, которыми эти северные воины оказались в самом сердце империи . Франки получили условия договора, навязанного им после поражения в битве, а англы – из-за предательства одного из своих.

Обвинитель закончил свою речь. Часовой механизм снова заработал, и Фаустин начал свою защиту. Сенатору, естественно, не сообщили, что его оправдание предрешено. Учитывая, что его судили пожизненно, Фаустин выглядел убедительно: весомо, спокойно и без театральности. Постум был впечатлён. У Фаустина не было военного опыта, но, как показывал состав его телохранителей, в настоящее время франков и англов бояться не приходилось. Выполняя только гражданские обязанности, Фаустин должен был преуспеть в Бельгике.

Оправдание Фаустина принесло бы еще одну проблему. Что делать с его обвинителем? Выдвижение злонамеренного обвинения по серьезному вопросу — а что может быть серьезнее святотатства и измены? — делало человека уязвимым для встречного обвинения в клевете . Юрист сообщил Постуму, что наказанием за клевету были изгнание, ссылка на остров или потеря статуса. Постум не сомневался, что обвинение было мотивировано деньгами. Корысть, скорее всего, лежала в основе большинства обвинений в величии . Если человека осуждали за измену, его обвинитель мог получить четверть его имущества. То, что императорский фиск получал остальное, было постоянным искушением для неимущих и беспринципных императоров. Постуму нужны были деньги, как никогда сейчас, когда грозила война, но он не собирался действовать как тиран. Кроме того, обвинитель происходил из семьи землевладельцев всаднического сословия и состоял в родстве с несколькими сенаторами, лояльными его режиму, включая его друга Волкация Галликана.

Фаустин идеально рассчитал время своей речи. Она закончилась за несколько мгновений до того, как закончились часы. Сенаторы высказали свои мнения. Постум поглаживал бороду и слушал, словно Пий или Марк Аврелий. « Clementia » – вот слово, которое чаще всего произносили его советники. Милосердие будет царить для обеих сторон. Фаустин был оправдан, поскольку священная роща пришла в упадок, что, возможно, имело долю правды. Его обвинитель не был виновен ни в чём, кроме чрезмерной преданности императору. Фаустин будет назначен в Бельгику, а Постум попросит Волкация Галликана заверить своего родственника, что проваленное судебное преследование не навлекло на него императорской немилости; более того, любое разумное ходатайство, которое он мог бы подать, вполне могло быть удовлетворено. Постум понимал, что это вряд ли справедливость, которую мог бы вершить Марк Аврелий, но времена были тяжёлые. Недовольства следовало избегать в условиях надвигающейся гражданской войны и повсеместного предательства.

XVII

Верховья реки Висла

Гретунги хорошо приняли экспедицию. Баллисте понравился Тулуин, сын царя Тульги. Они обменялись дарами, как равные: тяжёлыми золотыми браслетами искусной работы. После пиров, закончив принимать гостей, Тулуин повёл их вверх по реке к соседним венедам. Эти люди носили одежду, как сарматские кочевники, но говорили на языке и соблюдали обычаи Германии. Их царь также оказал им гостеприимство, а затем повёл их в земли лугиев. Здесь они сначала прибыли к гелисиям, где оставили свои лодки на берегу притока Борисфена и продолжили путь верхом. Оттуда они пересекли земли нахарвалов, чьи жрецы переодевались женщинами, и маними, которые придерживались более традиционных религиозных верований. Наконец, через тридцать дней после преодоления больших порогов, они достигли Лихолесья и верховьев Вислы.

Баллиста спешился перед высоким залом Хеодена, царя гариев. Не спрашивая разрешения ни у кого во дворе, он приказал своим людям поставить лошадей в конюшню. Стражники смотрели вниз с окружающего частокола, а дети заглядывали в хозяйственные постройки. Баллиста стоял вместе с Зеноном и евнухом Амантием и ждал. Из зала не доносилось ни звука, но из дымовых отверстий в крыше валил дым. Когда его люди вернулись, Баллиста подвёл их к окованной железом двери зала и распахнул её.

Зал простирался вдаль. Он был освещён факелами и огнём, пылавшим в центральном очаге. Длинные столы и скамьи тянулись по обеим сторонам, высокий стол стоял в дальнем конце. Трон за последним был пуст. На большинстве скамей сидели мужчины. Все они были одеты в чёрное, молчаливые и бдительные. Баллисте пришло в голову, что обо всём этом думает грек Зенон, стоявший позади него. Возможно, он видел себя Орфеем или каким-то другим героем, сходящим в подземный мир. Всё это было очень знакомо Баллисте.

На скамьях слева было достаточно места для Баллисты и тех, кто следовал за ним. Возле высокого стола стояла довольно почётная скамья для пива. Баллиста провёл их через зал. Их сапоги стучали по доскам пола, шпоры и боевое снаряжение звенели. За столом они остались стоять.

Пожилой воин поднялся со своего места у подножия пустого трона. Он обратился к Баллисте официальным тоном: «Это тот самый Дернхельм, сын Исангрима, что покинул этот зал пятнадцатилетним мальчиком? Несмотря на побои, которые мы ему нанесли, он остался упрямым и хвастливым. Даже прославленные ночные бойцы харии не смогли научить его устраивать засады и передвигаться в темноте. Он, кажется, мало изменился, если не считать возраста. Мы слышали, что, непреклонный ни перед друзьями, ни перед врагами, он из гордости захватил трон цезарей. Оказавшись там, он счёл высоту слишком высокой и бросился в пыль перед статуей императора, рыдая и моля о пощаде. Несмотря на это унижение, теперь он оглядывается вокруг так, словно зал его приёмного отца Хеодена находится ниже его уровня».

Одетые в черное воины Харии издали тихое одобрительное гудение .

«Гифека, — сказал Баллиста, — этот напиток придаёт красноречие твоему языку; хотя твоя жена всегда говорила, что он лишает тебя мужества в других отношениях. Она могла бы рассказать тебе, как я двигался в темноте много лет назад. Неудивительно, что она сказала мне, что трезвый юноша для неё полезнее пьяного мужчины».

Харии фыркнули в свой эль.

Баллиста не договорил. «До меня не доходили слухи о подвигах Гифеки из гариев среди далёких врагов, о том, что он пережил опасности или засады благодаря своему отважному фехтованию. Он убил несколько голозадых местных племён, но, говорят, при одном упоминании о краснохохлых римских легионах или свирепых персах старый Гифека тянется к выпивке или обделывает штаны от страха».

Хари рассмеялись, стуча по столам. Сам Гифека ухмыльнулся, подошёл к Баллисте и заключил его в объятия. «Давно не виделись, засранец».

Баллиста, которому было трудно говорить в медвежьих объятиях, хмыкнул в знак согласия.

После торжественного пролёта слуги принесли ещё выпивки. Баллисте досталось мало, так как многие из хари, товарищей его юности или родственников его матери, хотели поговорить.

Как только наступила пауза, Баллисте пришлось встать на ноги, когда король вошёл в зал. Хеоден вёл свою королеву за руку. Он стоял перед троном, она – рядом с ним. Его волосы были седыми, её – золотистыми. Он оглядел зал, и скамьи с элем затихли, когда он начал декламировать.

Сегодня вечером в зале Чёрных Харий, Ходящих-Ночью, мы празднуем возвращение Дернхельма, сына Исангрима, сына моей сестры, моего приёмного сына. С тех пор, как он жил среди нас, ни один северянин не путешествовал дальше и не снискал большей славы среди далёких народов. Подобно своему предку Всеотцу, он известен под многими именами. Римляне знают Баллисту, персы трепещут при имени Насу, тервинги бегут от Вандрада. И мы пируем его боевых соратников. Судя по тому, как они себя ведут, я думаю, что не изгнание, а приключения и отвага духа привели их сюда. Они поведают нам множество историй, пока мы пируем. Никогда ещё сердце не было так открыто для искренних чувств и так быстро воспламенялось благородными чувствами. Пусть душа каждого человека здесь полностью раскроется в свободе дружбы и праздничной обстановке.

Пока Харии взревели, Хеоден сел на темный, покрытый рунами трон.

Баллиста считал, что царь слишком высоко оценил похвалы разношёрстных римлян и ольвийцев, следовавших за ним. Евнух Аманций никогда не проявлял особой склонности к авантюрам. Тем не менее, эти слова вполне могли бы понравиться Зенону, если бы он смог хоть что-то понять.

Королева взяла пиршественный кубок и, как и следовало ожидать, сначала поднесла его своему господину, защитнику народа. Теоден отведал мёда и признал его хорошим. Она обошла все залы, предлагая кубок каждому мужчине согласно его рангу. После того как эрлы Хеодена напились, она подошла к Баллисте.

«Приветствую тебя, Дернхельм, сын Исангрима. Благодарю богов за то, что моё желание встретиться с племянником моего господина исполнилось».

Баллиста поднёс чашу к губам. Мед был ярким и сладким. Девушка была прекрасна, руки у неё были очень белые. Она была молода, эта принцесса Миргов, новая жена Хеодена. Баллиста подумал о Джулии.

Королева посмотрела в глаза Баллисты. «Все чтут тебя, даже скалы на краю света, омываемые океаном, где веет ветер. Ты помнишь благосклонность моего господина в юности, и я уверена, что ты отплатишь той же добротой юным сыновьям, которых я ему дала, и будешь с честью их оберегать».