Прошла большая часть дня, прежде чем люди вернулись и сообщили, что последняя лодка спущена на воду выше по течению от завала. Содержимое оставалось перевезти. Зенон стоял у тюка, который связал один из его рабов. Как его жизнь дошла до такого?

«Пора идти», — объявил Баллиста.

Зенон просунул руки в лямки и встал. Рюкзак был очень тяжёлым, но он не собирался сгибаться под ним, по крайней мере, перед своими подчиненными. Он облегчил вес на спине, стараясь выглядеть равнодушным. В глубине души он злился на тех, кто медленно поднимался на ноги — их медлительность означала, что ему придётся нести эту ношу чуть дольше, чем обычно.

«Вперёд!» — крикнул Зенон. Он обошёл тех, кто всё ещё пытался справиться со своими ношами. Священный самодержец Галлиен назначил его предводителем этого похода вглубь страны. Баллиста постепенно узурпировала его власть. Зенону предстояло восстановить свою власть главы этого анабасиса.

Зенон отправился в путь. Конечно, он не участвовал в двух рейсах, тянувших лодки, но ошибиться было невозможно. Путь волока был отмечен разрытой землёй, вытоптанной растительностью и сломанными полозьями.

Склон был некрутым, но он чувствовал себя обременённым. Упакованные дипломатические дары и книги неловко ударяли его по спине. Вскоре ремни начали рвать плечи. Зенон подозревал, что раб намеренно неправильно распределил вес. Сегодня вечером, если у него хватит сил, он будет бить палкой, пока тот не сознается.

Склон был бесконечным. Обливаясь потом и задыхаясь, Зенон шел вперед, опираясь на трость. Его мир сузился до утоптанной земли прямо перед его шаркающими ногами. Он смутно ощущал, как мимо него проходят другие. Ему было все равно. Это не было состязанием. Если он переживет это путешествие, по возвращении в Рим он принесет в жертву быка Ахиллу и всем богам. Он устроит пир для своих друзей, а также для некоторых из своих соседей, клиентов и вольноотпущенников. Украшенный гирляндой, побелевший череп будет повешен в атриуме напротив входа – зримый знак его мужества и благочестия для богов и людей. Он скучал по дому. Не по жене. Это была удачная партия – она приехала с внушительным приданым, а ее брат был лично принят в ряды квесторов покойным императором Валерианом, – но она оказалась сварливой. Лучше всего ей было оставаться в женской половине или навещать своих болтливых подруг. Он скучал по сыну. Мальчик достиг совершеннолетия два года назад. Зенон взял его в Дельфы, чтобы посвятить ему свой локон. Там Зенон купил ему ручную галку. Маленькая птичка выглядела такой храброй, прыгая с миниатюрным щитом на ноге, с крошечным шлемом на голове. Чего бы Зенон не отдал, чтобы оказаться дома, в своей уютной столовой, той самой, где висит вышитый гобелен с изображением победы Александра над персами. Как же хорошо было бы оказаться там, обсуждать Гомера с несколькими образованными людьми, возможно, даже играть в кости. Он тосковал по гладкому ощущению своих игральных костей, тех, что были сделаны из рога газели.

Зенону пришлось остановиться. Ему было трудно дышать. Переправа тянулась на три мили. Ему приходилось двигаться дальше, словно ослу, вращающему мельничное колесо. Как же так получилось ? Он был эвпатридом. Никто в Аркадии не стал бы оспаривать его происхождение. Он ничего плохого не сделал. Он не был одним из тех эллинов, что насмехались над Римом, не говоря уже о тех безумцах, что пытались возбудить невежественный народ нелепыми разговорами о былых свободах и апокалиптической революции. Некоторые римляне были грубы. Их часто повторяемый Вергилий был скучной пародией на божественного Гомера. Но у лучших из римлян были другие добродетели. Не культура, а управление империей было их вотчиной. Они знали, как смирить гордых и щадить побеждённых.

Мимо Зенона проходили ещё люди. Сжимая посох, он, спотыкаясь, двинулся вперёд. Он не заслуживал этого жестокого изгнания от всех, кого любил. Он никогда не оспаривал величия Рима. Он гордился тем, что был всадником, Vir Perfectissimus . Он служил Риму всю свою жизнь, служил ему по мере своих сил. Он никогда не позволял сказать ни слова против императора, даже в домах своих друзей-сенаторов. Если он и высказывался слишком резко на императорском консилиуме , то из лучших побуждений. Он гордился дружбой с такими людьми, как великие консуляры Нуммий Фаустиниан и Нуммий Цейоний Альбин, или молодой патриций Гай Ацилий Глабрион. Они были правы: высшие военные командования не должны доставаться невежественным крестьянам и варварам, поднявшимся из рядов. Рим стал великим, когда его армиями командовали люди virtus из сенаторского ордина . Конечно, им ни в коем случае нельзя подчиняться такому громадному варвару, как Баллиста. Даже имя у него было неотесанным.

«В строй!» — ревел Баллиста, словно бык.

Ошеломлённый своим трудом, Зенон опирался на палку, ошеломлённый внезапным шумом. Повсюду люди сбрасывали свои поклажи. Они хватали оружие и бежали неуверенно, спотыкаясь друг о друга, словно обезумев от ядовитого мёда.

«В строй!» — кричал худощавый карлик Кастраций. Как этот мальчишка из Субуры вообще мог стать всадником? Теперь Кастраций и другие офицеры силой расставляли солдат.

Зенон опустил рюкзак на землю. Он откинул ткань туники с обветренных плеч и огляделся. Увидев причину этого безумия, он проклял себя за глупость. Он искушал судьбу, полагая, что хуже уже некуда.

В косых лучах вечернего света плотная фаланга варваров выстроилась на расстоянии метания диска впереди. Над центром их строя развевалось огромное знамя с изображением пожирающего себя зверя. Они были в полном вооружении: ярко раскрашенные щиты, металлические шлемы, острые наконечники копий. Крупные мужчины со светлыми бородами — их были сотни. Они стояли на ровной площадке у гребня волока, между экспедицией и её лодками.

настолько быстро, насколько позволяли его одеревеневшие конечности и достоинство , подошёл к Баллисте. «Ты же уверял меня, что тервинги не дойдут до порогов». Он даже не пытался скрыть гнев.

«Они — Гретхунги».

«Но они должны быть дружелюбны по отношению к Риму».

«Да, так и должно быть».

«Что мы будем делать?»

«Это действительно зависит от них».

Разгневанный лаконичной наглостью варвара, Зенон подавился упреками, которые ему хотелось высказать.

«Блядь, сюда идут ублюдки», — сказал суанский головорез Баллисты на варварском, почти греческом языке.

Хотя Зенон был безоружен, он не собирался сдаваться, особенно здесь, в окружении варваров. Он стоял неподвижно, сжимая в руках свою толстую спартанскую трость. Изогнутое дерево скользило в его руках. «Будем мужчинами», — пробормотал он себе под нос. «Будем мужчинами».

Навстречу экспедиции шли три воина. Они были одеты в блестящие кольчуги и, казалось, несли на себе золотую броню всаднического достоинства. Как и все варвары, они были высокомерны, когда удача была к ним благосклонна.

Баллиста вышла им навстречу. Зенон заставил себя последовать за ней.

Передовой гот что-то сказал на их непонятном языке. В его голосе слышался гнев.

Баллиста что-то сказала в ответ.

«Что он сказал?» — Зенон заговорил по-гречески. Он был полон решимости взять ситуацию под свой контроль.

«Он сказал, что он Тулуин, сын короля Тульги из Гретунги, и кто, черт возьми, бродит по землям его отца?»

«Скажите ему, что я Авл Воконий Зенон, посланник благородного самодержца Галлиена на дальнем севере».

«Он это знает».

Большой Гот сказал что-то еще.

«Он говорит, что за пользование переправой взимается плата».

Зенон почувствовал, как в нём нарастает гнев. «Жадность этих варваров возмутительна. Им прислали деньги из Византии. Наш проезд оплачен».

«Они могут счесть невежливым не подарить подарок, и они находятся в гораздо лучшем положении, чем мы», — Баллиста, казалось, не смутился. «Серебряный сервиз с изображением охотничьих сцен может быть хорошо принят».

«Это предназначено для короля англов».

«У моего отца много тарелок и мисок. Он не будет скучать по ещё нескольким».

Зенон обернулся, чтобы приказать одному из своих рабов принести драгоценности. Они уже вытаскивали их из его багажа. Но что ещё более раздражало, они одновременно бросали на землю его драгоценные свитки папируса. Зенон даст им почувствовать своё недовольство позже.

Высокий гот по имени Тулуин бегло осмотрел рельефные изображения охотников, гончих и зверей, передал их остальным. Он сказал что-то ещё.

«Что?» Как можно было ожидать, что Зенон будет вести дипломатию с людьми настолько дикими, что они не говорили ни по-гречески, ни по-латыни?

«Он пригласил нас на пир. Он говорит, что наши лодки — отличное топливо».

«Лодки!» — воскликнул Зенон.

«Я думаю, он шутит».

Тулуин улыбнулся. «Здоровья и большой радости», — сказал он на хорошем греческом.

XVI

Галлия Нарбонская

Порыв ветра сорвал пурпурные занавеси, и, прежде чем слуга успел их собрать, открылся вид на улицу. За форумом император Постум увидел театр, построенный на склоне одного из холмов в восточной части Венской колонии. Утро было прекрасное. На мгновение он услышал шум порта и почувствовал запах воды.

Было бы здорово выйти на реку. Рыбалка всегда успокаивала его, ещё с детства, проведённого на Рейне. После вчерашнего тяжёлого дня ему нужно было успокоиться.

Тяжелые занавеси вернулись на место, воцарилась благоговейная тишина и полумрак. Оставался лишь запах благовоний, горящих на священном огне.

О свободном утре — рыбалке, охоте или просто о домашнем отдыхе — не могло быть и речи. Постум был императором, а у императора мало свободного времени и нет дома. От него всегда были какие-то дела; он постоянно был в движении. Постум прибыл всего три дня назад. Венская колония была одним из главных городов провинции Нарбонская Галлия и, следовательно, одним из важнейших сообществ в его империи . Когда прибывал император, все требовали справедливости.

Воля императора была законом. Он мог издавать новые законы, игнорировать, изменять или отменять старые. Ни один юрист не возражал. И всё же никто не был так связан юридическими процедурами. Это был первый из четырёх дней, которые Постум отвёл для суда. Курия городского совета была преобразована в императорский суд. Постум сидел судьёй, сенат – его асессорами. Они уже рассмотрели два дела: спор о границе и неоплаченное наследство сироты. По крайней мере, то, что сейчас рассматривалось, было более забавным. Именно такие дела нравились сыну Постума. Мальчик выпрямился на скамье, делая заметки.

Сын местного знатного человека надел грубый плащ и посох философов-киников и публично принял их аскетический образ жизни. Отец отрёкся от него. Сын подал в суд за незаконное лишение наследства. Отец защищался, упрекая сына.

«Зачем ты смущаешь меня, выпрашивая еду у других, когда у тебя есть дом и отец? Ты что, готовишься к судьбе? Что может быть хуже? Ты терпишь холод и голод из страха, что они могут когда-нибудь повториться? У тебя и твоих сородичей появился новый вид амбиций — ты ищешь почитания за несчастье».

Закончив на ноте праведного негодования, отец сердито посмотрел на курию , являя собой воплощение возмущённого провинциального благопристойного поведения. Волосатый, с всклокоченной бородой и довольно грязный, сын стоял по другую сторону, словно сама добродетель предстала перед судом. В порядке старшинства асессоры бормотали свои советы. Постум слушал со всем вниманием, прежде чем вынести свой вердикт.

«Не всякая философия враждебна нравам Рима . Истинные ценители мудрости, те, кто искренне ищет добродетели, едины с духом нашей эпохи».

На самом деле, у Постума не было на них времени, но от императора ожидали, что он будет культурным человеком. Именно такие слова он и должен был сказать.

Философия занимается высшим благом – душой человека. Материальные вещи она отвергает как несущественные и недостойные внимания. Следовательно, предъявив этот иск, сын показал, что он вовсе не философ. В таком случае, довод его отца о том, что он принял эти пути как форму честолюбия, имеет смысл. Киники – самые низменные из ложных философов, вечно жалующиеся на вышестоящих и установленный порядок, оскорбляющие общественную нравственность. Сыну следует либо с радостью принять устранение мирских благ и стать настоящим философом, либо отправиться в баню, надеть приличную одежду, вести себя соответственно своему происхождению и искать примирения с отцом. Посоветовавшись с моим консилиумом , я отклоняю это дело.

Когда истец и ответчик были удалены, оценщики выразили благопристойное одобрение. Постум отнесся к сенаторам благосклонно. Он никогда не намеревался вторгаться в Италию и пытаться захватить Рим. Гражданская война была ненавистна. Вынужденный принять пурпур, он был согласен править теми, кого боги вверили его заботе. Но чтобы иметь законную власть, император должен был получить свои полномочия, проголосованные за него сенатом; без закона о власти ( Lex de Imperio) легитимность была невозможна. На западе было достаточно сенаторов, занимавших должности магистратов или живших в своих поместьях, чтобы Постум мог сформировать собственный сенат.

Постум никогда не скрывал своего скромного батавского происхождения. Но, в отличие от Максимина Фракийца, первого императора, вышедшего из рядов армии, он не желал прослыть военным самодержцем, враждующим с традиционной элитой. Учитывая всё большую отчуждённость Галлиена от собственных сенаторов, демонстративное уважение к богатым землевладельцам могло принести ему выгоду.

На скамьях вокруг Постума сидело более сорока сенаторов в тогах. Наместник Нарбонской Галлии, цензор, сидел по правую руку от него. Наместники двух соседних провинций, Гонорациан Лугдунской Галлии и Эмилиан Тарраконской Испании, – по левую. Все трое занимали консульство с момента восшествия Постума на престол. Курия Венской Колонии являла собой яркий пример преданности.

Как показал предыдущий день, преданность никогда не принималась как должное. Лоллиан был старым другом. Он командовал XXX легионом Ульпия Победоносного, когда Постум разбил франков при Деусоне. Он посоветовал Постуму принять пурпур. Его награда была огромна: деньги, земли и повышение до префекта императорской кавалерии. Никто не стоял выше в правительстве. Постум не хотел верить в предательство, но улики не оставляли сомнений. Лоллиан обратился к офицеру Пробину, находившемуся под его командованием. Этот Либералиний Пробинус передал всё, что сказал Лоллиан. Постум был узурпатором-полуварваром. Его нужно было свергнуть, а Запад вернуть законному правителю, Галлиену. Хуже того, Лоллиан – тот самый человек, который предложил этот ужасный поступок – осудил Постума как хладнокровного убийцу беззащитного ребёнка. Лоллиан призвал Пробина подумать о том, как Галлиен отблагодарит тех, кто принес ему голову человека, убившего его сына Салонина.