Тёмно-синяя вода, чёрная полоса деревьев, стального цвета небо, луна, вытаскивающая свой хвост из глубины. Они пробирались сквозь камыши и нависающие ветви. Баллиста потянулся, чтобы привязать швартов к стволу полузатопленного дерева. Другие лодки натыкались на них. Максимус бросил весло, скомкал плащ, словно подушку, и свернулся калачиком на скамье. Он услышал стоны людей, почувствовал, как лодка сдвинулась с места, и его окутала ещё более глубокая тьма.

Легкое прикосновение к уху, и Максимус проснулся. Баллиста улыбнулась ему. На мгновение Максимус чувствовал себя хорошо, но затем пришла боль. Каждый мускул был напряжен. Белая боль в плечах и руках. Ладони были содраны. Малейшее движение вызывало еще большую боль. Он осторожно поднялся с жесткой скамьи, с трудом поднялся, взял протянутую Баллистой фляжку и выпил. Неразбавленное вино кислило в горле и кислило в желудке. Ему удалось сдержать тошноту. Задыхаясь от неприятных ощущений, он съел лепешку, которую ему протянули. Баллиста двинулся дальше. Максимус достал из бумажника немного вяленой говядины, заставил себя жевать. Глотать было трудно, но ему нужна была еда.

Небо светлело. Вокруг них из темноты проступали деревья, обретая более чёткие очертания. Скоро им придётся отчаливать. Дыша хрипло, как рваная ткань, неуклюже двигаясь, Максимус подтянул кольчугу и тунику, спустил штаны и перевалился через борт. Напряжение, сменившееся облегчением. Вонь дерьма, вскоре затерявшаяся в навязчивом запахе грязи, опавших листьев и гниения.

На воде пахло лучше, чище. Преодолев боль и согревшись, Максимус вернулся к привычному ритму, словно никогда не знал ничего другого: дотянуться, взмахнуть, остановиться и высвободить лезвие.

Небо было окрашено в пурпур и золото. Когда солнце поднялось из-за далёкого холма, его лучи, пронизывая деревья и реку, хлынули длинным, косым лучом. Пламя погасло, и показались высокие белые облака. День обещал быть прекрасным весенним.

Они гребли уже часа два, когда, открыв глаза, они увидели преследование. Лодки тервингов казались тёмными точками, значительно отставшими от берега, чем накануне, но всё ещё здесь, ненавистные в своей беспощадности.

Река сузилась. Течение усилилось. Листья и ветки быстро проносились мимо. Грести стало труднее. Предыдущий день истощил силы мужчин на скамейках. Лодки с трудом поднимались вверх по течению.

Баллиста пошла сесть к проводнику. Они сидели на носу, словно пара обезумевших паромщиков, перевозящих проклятые души в преисподнюю. За монету не заплатишь; эта команда должна была отработать свой путь, вкусить грядущие кары.

Река сузилась ещё больше. Она была меньше полёта стрелы. Борисфен бурлил, словно намереваясь сбросить их обратно навстречу судьбе. Каждое наступление давалось с трудом. Берега медленно проходили мимо. Люди потели, задыхаясь от усилий. А Баллиста и проводник сидели и разговаривали. Разговаривая, они указывали вверх по течению, размахивая руками. Максимусу было трудно не возненавидеть их.

«Уже недалеко», — Баллиста стоял. Он повысил голос, чтобы достучаться до остальных трёх лодок, выстроившихся позади. «Ещё миля, и вы сможете отдохнуть. Мы будем в безопасности».

Невозможно было сказать, сколько времени потребовалось, чтобы преодолеть узкий пролив. Внезапно берег отступил, и вокруг открылась открытая вода. Баллиста рассмеялся вместе с проводником, а затем махнул остальным лодкам рукой, чтобы они следовали за ними к правому берегу.

Вдали от основного течения вода была совершенно спокойной. Как же было здорово, что больше не нужно было бороться с течением. Лодки плавно скользили к огромному плоту с брёвнами, пришвартованному у лагеря лесорубов. Если там и были лесорубы, они прятались от приближающихся. Лодки замерли, наткнувшись на плывущие брёвна.

Максимус не был уверен, насколько это безопасно.

Баллиста ступил на плот. Они с проводником разработали план. Боги были милостивы. Он рассказал им план. Конечно, он был очень прост. Он мог даже сработать. Если нет, сказал Баллиста, каждая лодка должна была направиться к тому берегу, который покажется ей подходящим. Последнее поселение ольвийцев находилось недалеко вверх по течению, на острове, чуть ниже порогов. Им следовало рассеяться и попытаться добраться туда по суше, каждый сам за себя.

Максимус почти ожидал возражений Зенона. Что с миссией? Что с дипломатическими дарами, золотом? Но императорский посланник сидел неподвижно на корме второй лодки, словно ошеломлённый до глубины души.

Лесозаготовительный лагерь был удачно расположен. Небольшой отлив помог четырём небольшим лодкам отбуксировать огромный массив плавучего леса от берега, а затем водоворот вынес его к середине реки. Основное течение подхватило его. Держась выше по течению, оставалось лишь направлять его движение с помощью буксирных канатов.

Подойдя к входу в пролив, они причалили к плоту. Из каждой лодки вышло по четыре человека. Топоры были только у двоих; остальным пришлось пустить в ход мечи.

Бревна были обрезаны, три-четыре связаны вместе и привязаны к следующей группе. Они угрожающе прогибались, когда Максимус наступал на них. Он двигался очень осторожно. Если нога проскользнет между брёвнами, скорее всего, потеряешь ногу.

В устье узкого пролива искусственный остров начал набирать скорость. Шестнадцать человек расположились вдоль его переднего края, широко расставленные. Тервинги ещё не были видны, скрытые изгибом. Баллиста подал сигнал.

Верёвка, удерживавшая первые три брёвна, не порвалась ни при первом ударе Максимуса, ни при втором, ни при третьем. Четвёртый промахнулся, вонзившись в бревно. Подпрыгивающая опора мешала. Он вырвал меч. Этого было мало. Он ударил снова. Верёвка порвалась. Плашмя клинка он оттолкнул оторвавшиеся брёвна. Он отступил за следующий поплавок.

Максим работал без остановки. Он отвязал пять или шесть верёвок, когда услышал крик. Один из римлян с лодки Диокла поскользнулся. Его нога застряла между двумя брёвнами. Когда плот двигался, брёвна терлись о его бедро. Он рыдал, прося о помощи. Баллиста позвал двух человек из своей лодки, чтобы те попытались освободить человека. Все остальные продолжали работать.

Максимус продолжал резать верёвки: семь участков свободны, восемь. Через некоторое время крики стихли.

«Вот идут ублюдки».

Тервинги уже были видны. Они обогнули поворот. Теперь они были гораздо ближе, не дальше пятисот ярдов.

«Продолжайте работать», — крикнул Баллиста. «Ещё немного».

Не обращая внимания на боль в спине, не обращая внимания ни на что, кроме своей работы, Максимус взмахнул своим зазубренным мечом.

«Хватит. Вернемся к лодкам».

Максимус вложил меч в ножны. С величайшей осторожностью он перешагнул через оставшиеся брёвна, втащил себя в лодку и снова сел на скамью.

«Отбросить».

Максимус взял весло. Рукоятка его была отполирована его кровью и потом.

«Весло».

Дотянуться, ударить, остановиться — все его тело взбунтовалось, когда он снова принялся за ужасную работу.

Он видел только спину человека, стоявшего перед ним, пока рулевой не повернул лодку к берегу напротив лесопилки. Его любопытство было непреодолимо. Он перестал грести и встал. Наконец, взглянув вниз по реке, он увидел нечто хорошее.

Главный затор уже был далеко, двигаясь с огромной скоростью. Река за ним была полна качающихся на волнах тяжёлых брёвен. Почти с одного берега на другой их стремительно несло течением. Они вздымались и сталкивались, грозя неумолимой гибелью всему на своём пути. Лодки тервингов отчаянно гребли к берегу. Пока Максимус, словно отрешённый от человеческих страданий, наблюдал, как один из них исчез под надвигающейся стихией.

XV

Пороги на реке Борисфен

Позор и неудобства навалились на опасность, которую гора Пелион обрушила на Оссу. Всё путешествие было для Зенона сплошным унижением. И всё же этот день стал кульминацией. Ему было трудно представить, как ситуация может стать ещё хуже.

После того, как варвары были рассеяны обрушившимся на них лесом, экспедиция через несколько часов достигла своего следующего временного убежища. Остров казался безопасным. Он располагался в широкой водной глади. С трёх сторон его окружали скалы. Место стоянки находилось на четвёртой. Деревня, последнее поселение Ольвии, была окружена глубоким рвом и высоким валом, увенчанным простым, но прочным на вид частоколом.

На острове росли огромные дубы, а в центре находилась священная роща с идиллическим храмом, посвящённым Ахиллу. Зенон оставил своих рабов, чтобы попытаться сделать своё жилище хоть сколько-нибудь пригодным для него. Баллиста могла справиться с едва эллинизированными местными жителями во главе с хитрым работорговцем по имени Потамис. Когда Зенон приносил герою подходящие подношения за их освобождение, в его уме царило определённое спокойствие. Он даже подумывал увековечить их путешествие в дактильных гекзаметрах, гомеровский эпос для современной Одиссеи . Её можно было бы назвать « Борисфенетика» . Возможно, Ахилл намекнет на хитрость с брёвнами, или Борисфен пробудится от своего водяного сна. Речной бог мог бы встряхнуть свои запутанные в водорослях локоны и разбить нечестивых варваров в пух и прах — хотя слишком сильное божественное вмешательство могло бы отвлечь внимание от роли самого Зенона. Он знал, что проявил достойное восхищения андрейство , показав тихое мужество, в то время как другие метались, почти в панике.

Спокойствие духа, необходимое для литературного творчества, было разрушено, когда Зенон вернулся в деревню. Он обнаружил, что вся экспедиция пьяна: кто спит, кто всё ещё обжирается. Отбросив всякую дисциплину, они превратились в свиней, не нуждаясь в колдовстве Цирцеи. Когда Зенон возмутился, Баллиста сказал, что людям нужно восстановиться после пережитого. В его словах не было ни капли вежливости. Конечно, сам варвар был полупьяным, глаза его были опущены. Хуже того, Баллиста объявил, что они не уйдут в течение трёх дней. Он попытался скрыть присущую ему лень словами о суровой природе реки впереди.

Когда экспедиция с опозданием двинулась в путь, первый день путешествия не показался Зенону слишком уж устрашающим. Правда, Борисфен снова сузился. Брод был не шире Большого цирка. Но трудности гребцов были связаны скорее с похмельем, чем с встречным потоком воды. Любая затянувшаяся дремота рассеялась, когда они достигли первых порогов. Там большинству членов команды пришлось раздеться и залезть в холодную воду, чтобы вручную переправить лодки. Узнав, что теперь они находятся на территории гретунгов, племени готов, благосклонно настроенных к Риму, по крайней мере временно, Зенон рискнул — совсем один, всего с одним из своих рабов — совершить бодрящую прогулку по скальной тропе. Было забавно смотреть с высоты на тех, кто был внизу. Мужчины, все еще остававшиеся в судах, орудовали шестами, словно неопытные акробаты; Из тех, кто был в воде, видны были только головы и плечи. Их крики доносились до него, словно пение морских птиц. В тот вечер они разбили лагерь на небольшом островке. Плеск воды убаюкал Зенона.

На второй день пришлось преодолеть ещё два порога тем же способом. Они оказались менее приятными. Удобных тропинок не было. Чтобы избежать длинного крюка, который мог бы привести к риску сбиться с пути или столкнуться с дикими зверями и якобы дружелюбными варварами, Зенону пришлось остаться в лодке. Когда её тащили вперёд, лодка накренилась и накренилась. Он крепко держался за скамьи, почти как Одиссей, привязанный к мачте. Дважды на втором пороге неуклюжесть тех, кто был в воде, позволяла судну рыскать вбок, чуть не опрокидывая Зенона в бурную реку. Само собой разумеется, его плащ и туника промокли. Когда они разбили лагерь, обнаружилось, что вода попала в его багаж, и смена одежды была почти такой же влажной. Зенон избил обоих своих рабов, хотя, помня об опасности потери самообладания, он сначала потребовал палку и ни в коем случае не поддался гневу.

Но всё это было ничто по сравнению с сегодняшним упадком. Они снова попали в грязную воду. Шум был ужасающим; постоянный глубокий рёв заглушал всё остальное. Река представляла собой лишь пену и брызги, бурлящие над острыми скалами. Местный баллиста, сопровождавший их из деревни на острове, назвал её Пеликаном, хотя Зенон не мог понять, почему. Хитрый парень сказал, что ничего не поделаешь, но им придётся разгрузить лодки и сначала перевезти их, а потом груз по суше.

Переправа составляла не менее трёх миль. Естественно, Зенон был готов к этому походу. Разве его предки не прошли по пыльной дороге из Аркадии в Беотию в полном вооружении, чтобы встретить персов и отстоять свободу Эллады при Платеях? Разве он когда-либо щадил себя, будучи наместником Киликии? В любую погоду он отправлялся в глубь гор, чтобы нести справедливость и величие Рима грубым и неблагодарным деревням пастухов коз. Но то, что произошло сегодня, было немыслимо.

Лодки были опустошены, а несколько небольших сосен срублены и обрезаны. Баллиста, в сопровождении двух своих злобных фамильяров – трудно было представить себе варваров уродливее хибернца и суанийца – подошёл к Зенону, который сидел, размышляя о точных метрических требованиях гомеровского стиха. Варвар объявил, что требуются все руки. Если они должны были переправиться за один день, никто не мог быть освобождён – ни рабы Зенона, ни даже сам императорский посланник. Требование было настолько неожиданным и возмутительным, что Зенон не смог ответить.

По крайней мере, его избавили от необходимости тащить лодки; даже Баллиста не осмелился бы предположить такое. Это был изнурительный труд, достойный разве что раба. Им пришлось совершить два рейса, каждый раз перетаскивая два судна. Канаты были привязаны к носам и обмотаны вокруг деревьев на склоне, чтобы служить блоками. Некоторые люди тянули их; другие устраивались у планширей, наклоняясь к склону, а двое несчастных подставляли плечи под корму каждой лодки. Судьба последней, если вес окажется слишком большим, была почти настолько ужасна, что даже думать об этом было почти невозможно. Зенон пытался отстраниться от всего этого злосчастного дела, вернувшись к техническим сложностям композиции в гомеровском стиле. Но даже его тренированный ум не преуспел. Оба раза скрип килей на сосновых катках и вздохи людей, протаскивавших каждую лодку на несколько футов вперёд, останавливавшихся и снова продолжавших движение, оказались невозможными, пока они почти не оказались вне зоны слышимости.