Вернувшись на воду, Максимус почувствовал себя немного растерянным. Он подумал, что неплохо управляется с рулевым веслом. Если умеешь управлять кораклой, как он в юности, то сможешь управлять любым судном. Правда, с ольвийцем у штурвала было немного легче, но это дело практики. Максимус редко вспоминал о родине. Тогда его называли Мюртахом Долгой Дороги, и не слишком серьёзно. В те времена он не путешествовал далеко, но всегда рассказывал занимательные истории. Конечно, он проделал долгий путь с тех пор, как угон скота прошёл неудачно, и его схватили. Конечно, если бы он не потерял сознание, его бы никогда не взяли. Его продали римскому работорговцу, отправили в Галлию и перепродали в гладиаторский отряд. Последнее было не так уж плохо. Сначала он был боксёром, потом сражался мурмиллоном . Он был хорош в убийстве, и восхищение толпы было хорошим – это, как и женщины, которые оно приносило. Он выиграл бой на большой арене в Арелате тем же днём, когда его купила Баллиста. Энгл направлялся в Хибернию и нуждался в переводчике и телохранителе. Максимус научил Баллисту своему языку и с тех пор выполнял эту функцию. Вернувшись в Хибернию, во время того путешествия, он видел, как назначали и свергали Верховных Королей. Более того, он сам чуть не убил одного из них. Но их путь не привёл его на дальний запад. Он хотел бы когда-нибудь вернуться домой; не навсегда, даже не надолго. Просто на время, достаточное для того, чтобы убить своих врагов, сжечь их дома и изнасиловать их женщин.

Они продвигались медленно. Все устали. От двух рабов Зенона и хорошенького сынка евнуха толку было мало. Не прошло и четверти часа, как они совсем поникли, а весла волочились по воде.

Когда они добрались до деревни, было почти совсем темно, лишь на воде виднелось слабое свечение. Илистые отмели затрудняли подход к пристани. Надо отдать должное проводнику, он остался на посту и провёл их, несмотря на боль в руке.

Поселение находилось на том берегу, откуда напали из засады. Но оно было хорошо укреплено, и, получив известие, жители деревни выставили усиленную охрану. Баллиста, Зенон и другие сколько-нибудь значимые члены миссии были приглашены на обед к старосте.

Поскольку врача не было, Максим остался с проводником в сарае, отведённом им под жилище. При свете свечи, осторожно и с большой нежностью, он распилил древко стрелы и снял оперение. Наконечник был зазубренным, и вытащить его было невозможно. Максим дал раненому пить и кожаный ремень, который он вставил ему в зубы. Двое ольвийцев держали его. Потребовалась немалая сила, чтобы протолкнуть наконечник стрелы через руку на другую сторону. Спешить было нельзя. Максимусу пришлось сделать сначала один, потом другой надрез, чтобы захватить наконечник и вытащить скользкую штуку. Когда наконечник освободился, кровь хлынула потоком. Проводник несколько раз крякнул, но выдержал. Если бы он не умер от потери крови, инфекции или какой-нибудь злой судьбы, этого ольвийца – по имени Гиеросон – можно было бы считать человеком, достойным уважения.

Трапеза была уже почти закончена, когда Максимус вошёл в дом старосты. Гости беседовали за орехами и сухофруктами.

«Если бы их не было так много, они бы никогда не решились на такое нападение».

Зенон говорил, словно пьяный. Никто не поправил его оценку цифр.

Максимусу передали немного еды, которую приберегла Баллиста. Выпивки здесь было больше, чем на мысе Гипполаус или в других местах. У Максимуса в сумке всё ещё оставалась каннабис. Если бы позже появились женщины, относительно чистые, всё могло бы быть хорошо.

«Пираты никогда не появлялись так далеко вверх по реке», — сказал староста.

Не обращая внимания на местных, Зенон начал декламировать греческое стихотворение:

«Вой…

Это привлекло огромное количество лестригонов,

Со всех сторон — сотни, не как люди, а как великаны!

Они бросали со скал огромные камни, которые едва ли мог поднять человек.

И ужасный, сокрушительный грохот поднялся со всех кораблей —

«Люди кричат от страха, их корпуса разбиваются в щепки».

«Их было немного», — сказал Максимус.

Зенон повернулся к Максимусу. Взгляд грека был расфокусирован, словно в каждом взгляде таилась разная мысль:

«Один человек...»

Кто знал в голове своей много слов, но беспорядочных;

«Тщеславный и беспринципный».

«Продолжай идти, — подумал Максимус, — каждый день отдаляет нас от твоей империи».

Баллиста прервала декламацию Зенона: «У меня был друг, больше похожий на Терсита, чем на Максима. Череп старого Калгака был заострён, его покрывали редкие волосы».

Все, включая Зенона, молча смотрели на Баллисту. Максимус подумал, не пьян ли и Энгл.

«Нашими засадниками были не только беглые рабы, ставшие пиратами», — сказал Баллиста.

Максимус мог сказать, что Баллиста трезва.

«В Ольбии, — сказал Баллиста, — Монтан и Каллистрат думали, что готы могли устроить на Гилее беглых рабов в качестве отвлекающего маневра. Воин в землянке, тот самый, который утонул, был северянином; скорее всего, готом».

«Гот?» — Большая часть хвастливости Зенона улетучилась. — «Почему ты так уверен?»

«Предводитель на берегу был одет в белый меховой плащ, как тервингские рейхи у ворот Ольвии».

Максимус кивнул. «И позолоченный шлем — тот самый». Зрение у него всегда было хорошее.

«Зачем тервингам нас преследовать?» — Зенон говорил так, словно хотел убедиться, что это маловероятно.

«Возможно, они жаждут даров, которые ты везёшь от Галлиена моему народу. Возможно, они хотят отомстить тем, кто разбил их при Ольбии». Баллиста поднял кубок в сторону Зенона. Максимус решил, что тот всё-таки пьян.

Тархон присоединился к обсуждению. «Почему эти ублюдки нападают, когда их так мало?»

«Я предполагаю», сказал Баллиста, «что рейхс помчался вперед с парой человек, собрал пиратов, которых смог найти, и использовал их, чтобы задержать нас, пока остальные его люди нас догоняли».

«Насколько они отстали?» Всё это было удивительно и очень нежелательно для Зенона.

Баллиста пожала плечами. «Боги знают».

«Сколько времени пройдет, прежде чем мы покинем территорию тервингов?» — спросил Зенон.

«Земли гретунги начинаются у порогов», — сказал староста.

«Как далеко это?»

«В это время года нужно идти вверх по течению пять, может быть, шесть дней», — сказал староста. «Там вы будете в безопасности от тервингов».

Утром один из тяжело раненых ольвийцев был мертв. Менее ожидаемо, то же самое произошло с одним из римских матросов. Баллиста организовал их похороны. Раненых оставили в деревне. Как они видели, конвои торговых судов все еще время от времени ходили в Ольвию. Те, кто выздоровел, могли попытать счастья на одном из них. Из Ольвии римляне должны были вернуться в империю . Они должны были сказать капитанам кораблей, что армия заплатит им по месту назначения. Баллиста написал письмо на каждого человека, разрешая оплату. Он признался Максимусу, что они, возможно, не будут удостоены чести, но он не оставит солдатам денег. Они просто потратят их на выпивку. Максимус отправился с Баллистой навестить раненых. Деньги переходили из рук в руки, от Баллисты к их хозяевам, и для их ухода предоставлялись щедрые средства.

По мере того как утро клонилось к вечеру, Зенон беспокоился и жаловался. Благороднейший император доверил им священную обязанность. Миссия была важнее любых личностей. Важность миссии невозможно переоценить. Нельзя было ничего делать, чтобы поставить её под угрозу. Галлиен выслушает любого, кто это сделает. Время имело решающее значение. Им следовало отправиться немедленно.

Баллиста игнорировал Зенона, насколько это было возможно.

Накануне вечером Максим спросил Баллисту, кто этот Терсит из греческой поэмы. Ответ – отвратительный бунтарь среди воинов под Троей, справедливо побеждённый своими превосходящими силами – не добавил Зенону ещё большей любви.

Наконец, через старосту, Баллиста призвал добровольцев из деревни занять места в лодках. Ни один человек не откликнулся.

Незадолго до полудня, когда они спустились к лодкам, Зенон и Аманций впервые с энтузиазмом помогли уложить свои вещи.

Три дня они шли на север. Гиеросон, ольвийский проводник, хорошо зная реку, не хотел отставать. Он водил их туда-сюда с одного берега на другой, чтобы использовать отливы и по возможности избегать движения против основного течения. Здесь Борисфен утратил вид болота и предстал перед нами как полноводная река, хотя и полная препятствий. Они гребли между зелёными отмелями, возвышавшимися над поверхностью, огромными плотами лилий и плавучими островами бледного тростника, похожими на неуместные пшеничные поля. Вдали холмы сменялись холмами, но берега оставались неизменными: бесконечная завеса тростника с грязью у подножия, стены тёмно-зелёных деревьев за ними.

Большинство гребцов вошли в ритм. Это были плавные, сглаженные движения: вытянуть лопасть, взмахнуть, остановиться и вывернуть лопасть – не слишком резкие, успокаивающие своей монотонностью. В хвосте экипаж лодки Гелиодора был не так хорош. Двое рабов, мальчишка Амантия и один из Зенона, всё ещё плескались и барахтались, лишь внося сумятицу.

Лодки скользили вверх по реке. Римляне тихо пели. Походные песни легионов легко подстраивались под темп этих трудов. Они пели старые песни о Цезаре, Галлии и блудницах, но часто возвращались к новым, в честь друга Баллисты, великого полководца Аврелиана.

Тысячи, тысячи, тысячи мы уже обезглавили.

Мы уже обезглавили одного человека, а это тысяча.

Тысяча выпитого, тысяча убитых.

Ни у кого нет столько вина, сколько он пролил крови.

Максимус хорошо знал и песню, и её тему. Такое преклонение было опасным. Иногда, думал он, только сторонний наблюдатель мог видеть вещи ясно. В Риме любовь солдат могла привести лишь к двум путям: к трону или к подозрениям императора и ранней смерти.

Первые две ночи они спали в безопасности за стенами населённых деревень. На третью, там, где Борисфен делал большой поворот на восток, они разбили лагерь на мысе. Пляж здесь был песчаный, усеянный соснами, упавшими с обветренной скалы. Они устроили постели из ветвей. Было тихо. Река текла мимо. В вечернем свете её вода была густой, как молоко.

С восходом солнца они отчалили от берега. Выйдя на реку, они увидели преследователей. Далёкие лодки казались чёрными, с проблесками белого там, где носы скользили по воде, и там, где весла бороздили её. Их было восемь, примерно в миле ниже по течению.

Максимус ждал их. Он ни на секунду не сомневался, что тервинги узнают, кто такой Вандрад. Он ни на секунду не сомневался, что они последуют за ним и сделают всё возможное, чтобы убить Баллисту. Это была кровная месть. Римляне знали всё о мести. Они считали ultio своим долгом. Но это была бледная тень северной кровной мести. Они не пели о ней песен, не передавали её из поколения в поколение. Если эти тервинги убьют Баллисту, его отец и его сводные братья должны будут отомстить, иначе каждый станет ничтожеством в глазах мира, ничтожеством в своих собственных глазах. Когда сыновья Баллисты повзрослеют – если они не будут слишком римскими – они тоже должны будут искать убийц своего отца, их самих и их семьи. Северные саги были отмечены пламенем горящих залов.

Пения больше не было. Они гребли на восток. Двенадцать часов светового дня они не переставали. Они ели за своими скамьями. Они испражнялись за бортом, подставив голые ягодицы ветру и холодной воде. Веселье их не покидало. Когда евнуху нужно было испражниться, они кричали: «Покажи свой член, берегись, чтобы рыбы не достали тебе яйца». Они улюлюкали и издевались, когда Зенону пришлось подтягивать тунику.

Максимус греб вместе с остальными. Вскоре на его ладонях образовались волдыри. Они лопнули, и черенок весла был испачкан кровью и прозрачным гноем. Плечи и руки ныли, словно их вывернули на дыбе. Он выбросил всё это из головы, посчитав неважным. Всё долгое утро он наблюдал за берегом, изучал реку. На воде были лишь невысокие островки растительности. Однажды он увидел табун диких лошадей, с грохотом продирающихся сквозь камыши у берега слева от него, но никаких подходящих притоков не было.

На широком склоне Борисфена негде было укрыться. К полудню Максим оцепенел от постоянных гребков и усталости. Всё его тело словно содрали кожу. Он видел только плечи впереди идущего. В конце каждого гребка этот человек наполовину падал вперёд. Но он ни разу не упал. Никто из стоявших на скамьях не отчаялся. Баллиста и рулевой заверили их, что тервинги не настигают. Скоро ночь примет их в свои объятия и скроет.

С заходом солнца река превратилась в расплавленный металл, огнём обжигая плечи и голову идущего впереди. Максимус предполагал, что они остановятся с наступлением темноты. Но этого не произошло. Баллиста пробирался к лодке, тихо переговариваясь с каждым. «Продолжайте, ещё немного». Тервинги ожидали, что они остановятся. Готы предпримут последнюю попытку догнать их. Просто продолжайте идти ещё немного.

Максимус продолжал грести. Это был очередной пример того, как жизнь – сволочь. Дотянуться, взмахнуть, остановиться и высвободить лезвие; снова и снова, без остановки, словно вечное наказание.

Баллиста добралась до передовой, сгорбившись вместе с проводником. Сдвинув головы, они шептали. Звуки разносятся по воде далеко.

Взошла луна. Она превратила реку в серебристый мех какого-то ночного зверя. Медленно колыхалась вода, словно дышал старый волк. Мёртвые деревья стояли на берегу, словно восставшие из земли мертвецы. Их слепые глаза и тонкие, безжизненные руки тянулись к луне. Это были те самые мертвецы, которых забрала река. Это было ужасное телесное воскрешение, отвратительный последний день, которого жаждали безумные секты, о котором молились в запертых, тёмных комнатах изгнанные жрецы.

Баллиста разговаривала с мужчиной на скамейке впереди. Мужчина опустил весло и сгорбился. Баллиста разговаривала с Максимусом: «Вези нас к островам». Максимус не прерывал гребка. Баллиста шёл позади него, бормоча указания рулевому, пока лодка накренилась, меняя курс.