Восточный берег густо порос камышом. Среди него росли ольха и ивы. Позади росли берёзы, дубы и тополя. Среди зарослей бродили животные, спускаясь на водопой: стада оленей и диких баранов, неуклюже ступающие бизоны.

Среди всего этого изобилия следов присутствия человека было мало. Они миновали лишь два ольвийских поселения. Они располагались на высоких обрывах. С утёсов, окаймлённых розовыми и серыми камнями, открывался вид на реку. Обе деревни были небольшими, окружёнными оврагами и надёжно укреплёнными камнем. Их жителей нельзя было винить за такую предусмотрительность. Однако Баллиста отметил, что посевные площади вокруг них были узкими. Террас было мало, виноградников не было, а домашних животных было мало. Когда лодки приближались, пасущийся скот подгоняли к стенам.

Уровень воды был высоким. Низкие деревья наполовину погрузились в воду. Выбеленные ветви, уносимые течением, запутались в выступах. Зима, должно быть, была суровой дальше на север, в холодных глубинах континента. Баллиста помнил зимы своей юности на Хединси. В суровую середину зимы снег ложился так высоко, что только дым очагов освещал отдаленные фермы вокруг отцовского владения Хлимдейл. В таком месте легко было поверить в Фимбулветр, зиму мира перед Рагнарёком, легко поверить, что солнце никогда больше не взойдет, и что всем, кроме одного мужчины и одной женщины, суждено умереть.

Они достигли места назначения на закате. Мыс Гипполая резко и твёрдо вдавался в воду, словно нос корабля. В месте высадки было мрачно. Широкая завеса облаков скрыла вечернюю красноту на западе.

Никто их не встречал. Они вытащили лодки из воды, вытащили всё необходимое и выставили охрану. В почти полной темноте они поднялись по широким каменным ступеням.

Наверху ворота были закрыты. Факелы не горели, но со стены можно было почувствовать, как за ними наблюдают. Раздался скрежет металла о камень. Некоторые римляне беспокойно заерзали, потянувшись руками к рукоятям мечей, чтобы удержаться на ногах.

Голос по-гречески бросил им вызов: Кто пришел в темноте на мыс Гипполая и в храм Деметры?

Ольвийский проводник представился, подробно рассказал о своих спутниках и их деятельности. Имена первого архонта Каллистрата и стратега Монтана были встречены с одобрением.

Внутри вспыхнули факелы, и вскоре ворота распахнулись. Из них вышли люди в кожаных и роговых доспехах.

«Здоровья и великой радости». Староста представился и представился тем, кого считали знатными в деревне. Казалось, он был расположен оказать Баллисте и Кастрицу должное внимание. Известия о героической обороне Ольвии недавно достигли мыса Гипполая; приветствовать спасителей города было честью. Вмешался Зенон. С едва заметным кивком вежливости императорский посланник потребовал впустить. Согласно мандату, данному ему благороднейшим Августом Галлиеном, и от имени Клавдия Наталиана, наместника Нижней Мёзии, в чьей провинции находилось это место, пища и жильё должны быть предоставлены в достаточном количестве и качестве.

Баллиста считал, что в Авле Воконии Зеноне было много неприязни. Некоторые черты, прежде всего его трусость, были просто унизительными. Другие, такие как его бесконечные, часто неуместные цитаты из Гомера и его притворное презрение ко всей позднейшей греческой литературе, не говоря уже о латинской, были просто утомительными. Но его ханжеская напыщенность могла затмить всё остальное. Вернувшись в Киликию, Зенон бросил свою провинцию и бежал, как олень. Но он оставил Баллисте письмо, тщательно выстроенные фразы которого подчёркивали, что действия покойного наместника были продиктованы добросовестностью, благочестием и преданностью долгу и должны служить примером для подражания. Годы спустя эти фразы всё ещё терзали.

Их провели по таким узким переулкам, что им приходилось идти гуськом. Они вышли на крошечную площадь. В свете факелов с одной стороны был виден небольшой храм, вероятно, служивший Булевтерионом , а с другой – по каменному дому. Зал заседаний и один из домов были переданы экспедиции, а жильцов последнего без промедления выселили. Баллиста считал, что в этой отдалённой деревне есть победители и проигравшие в политике, как и в императорском консилиуме.

Вождь, гордившийся титулом архонта , пригласил Зенона, Баллисту и Кастрация отобедать у себя в доме, который оказался другим домом, выходящим на площадь. Провизию и дрова должны были доставить остальным. На площади был колодец.

Помимо неизменных яиц и яблок — на этот раз сваренных вкрутую и сушёных, — на столе стояла не слишком большая холодная баранья нога с холодным, уже сушёным горошком. Хлеб был вчерашнего дня. Но была и свежая, без изысков, жареная рыба.

Они пили немного разбавленного вина из глиняных кубков и ели из смеси керамической посуды. Большая часть посуды была красной, некоторые – серой. Не вся она была выточена на гончарном круге. Баллиста заметил, что кольца на пальцах местных жителей были железными или бронзовыми; их броши были инкрустированы стеклянными бусинами или пастой. Больше всего поражали сальные свечи – нигде не было ни одной лампы.

Разговор был неловким. Зенон не пытался говорить или скрывать своё презрение. Казалось, он воспринимал бедность жителей деревни Мыс Гипполаус как личное оскорбление. Учитывая подозрительность, с которой он относился ко всему окружающему, включая каждый кусочек, который ел, и тех, кто ему его предлагал, возможно, он считал всё это уловкой. Возможно, он считал, что жители деревни втайне богаты, как Крез, и у них под полом зарыты тайники с сокровищами. Возможно, он злился на них за то, что они перекладывают на него эту скудную еду, уверенный, что у них есть тайные кладовые, ломящиеся от деликатесов.

Баллиста и Кастраций изо всех сил старались быть обаятельными. Они пространно, хотя и с некоторой скромностью, отвечали на вопросы хозяев об осаде. Неудивительно, что это ничуть не улучшило настроения Зенона.

Окончание ужина не принесло облегчения. Зенон забрал Булевтерион себе. Секретарь Аманций должен был его обслуживать; за ними присматривали рабы. Зенону требовалась лишь охрана из десяти римлян под командованием Диокла. Даже с шестью людьми, охранявшими лодки, в отнятом доме оставалось больше тридцати человек. Вернувшись, Баллиста и Кастраций обнаружили, что им отвели небольшой участок пола для сна. Раб постелил Баллисте постель из почти чистой соломы.

Баллиста знал, что ему не будет спокойно. Он всегда боялся замкнутых пространств. Один за другим остальные начинали храпеть. Баллиста лежал в темноте, усталый, но напряжённый. Сон, с железным взглядом, отвергал его объятия. Ему следовало проверить оборону. Староста сказал ему, что всегда выставлена стража, но он должен был проверить. Баллиста представил себе тервингов там, в ночи: с клинками в руках, с жаждой мести в сердцах, они взбирались на стену, скользили по переулкам.

Большинство мужчин не смогли бы покинуть переполненный дом без волнения. Баллиста, как и большинство сыновей воинов на севере, был частично воспитан своим дядей по материнской линии. Хеоден был королём гариев. Они были ночными бойцами. Благодаря Тациту, их мастерство было известно даже в пределах империи . Тихо ступая, ощупывая внешней стороной каждой ступни, прежде чем опустить вес, Баллиста вышел. Когда щелкнул засов, несколько человек зашевелились, но никто не проснулся; даже Максимус. Снаружи Баллиста перекинул пояс с мечом через плечо.

Луна висела низко, но глаза Тиаци и других звёзд проливали достаточно света. Наверху, на стенах, было тихо. Баллиста не видел часовых. С трёх сторон деревни тянулись скалы. Наверху – крепкие стены из необработанного камня. Цитадель была крошечной. Со стороны суши стена была прикрыта глубоким рвом. Деревянный мост вёл в нижнее поселение. Там, внизу, жилища стояли гораздо дальше друг от друга, больше напоминая фермы, чем городские дома. Их окружал ещё один глубокий ров и такие же стены. Не шевелясь, Баллиста всматривался сквозь темноту во внешнюю стену. Ветер был холодным. Ему следовало взять с собой плащ.

Движение на стене. Исчезло, едва заметив его. Широко раскрыв глаза, чтобы вместить весь свет, Баллиста посмотрел немного в сторону от того места, где заметил движение. Его собственное дыхание наполнило уши. Вот оно снова. Теперь он нашёл. Человек, идущий по валу. Не спеша и не пытаясь спрятаться, фигура двигалась вдоль зубцов. Баллиста наблюдал, пока не удостоверился, что это дозорный. Он расслабился. Их должно было быть больше одного, но хорошо, что стражник не взял с собой факел.

Баллиста вспомнил, как ходил по частоколу в Хлимдейле со своими сводными братьями, Фродой и Эдвульфом. Они были старше; Фрода был старше девяти зим, уже взрослый. Он вспомнил скрип и звон боевой сбруи Фроды.

Шум совсем рядом. Баллиста обернулся, выхватил меч. Шаги в темноте, карканье ворона, случайная встреча с убийцей твоего брата — Калгакус любил перечислять вещи, которым нельзя доверять. Старику это не помогло. Клинок Баллисты холодно блеснул в свете звёзд.

Бесшумно, словно темный эльф или гном, приближалась невысокая фигура в капюшоне.

«Кто ходит ночью?»

— Друг. — Кастриций откинул капюшон. — Сон тоже ускользнул от меня.

Они облокотились на парапет, наблюдая, как звезды покидают свои якоря и устремляются к своей гибели.

«Сколько времени прошло с тех пор, как мы встретились?»

Баллиста подумал: «Прошло десять лет. Мы тогда были молоды».

«Уже стар по меркам мира».

Баллиста тихо рассмеялась. «Может быть, ты больше, чем я. Зачем ты был в шахтах?»

«Это долгая история, о которой мы расскажем в другой раз».

«Десять лет — это долгий срок».

Кастриций повернул своё маленькое, острое лицо к Баллисте. « Демон , который наблюдает за мной, был силён. Твой тоже».

«У моего народа нет такой веры. Три старухи — Норны — вершат нашу судьбу».

Кастриций улыбнулся и отвернулся. «В Арете было много разговоров до твоего прибытия. Солдаты Легиона III Скифского говорили, что наш новый командир-варвар родился в землянке».

Баллиста ничего не сказала.

«Мы знали, что ты заложник, но мы понятия не имели, какой властью твой отец обладает на севере».

«Большинство жителей империи мало знают о внешнем мире. Все варвары во многом похожи».

«Твоя семья правит многими народами. Они, должно быть, прекрасные воины».

«Север взращивает крепких людей, — пожал плечами Баллиста. — Но во многом возвышение химлингов было обусловлено любовью или, по крайней мере, браком».

Кастриций оглянулся на Баллисту, ожидая продолжения.

«Были соперничающие семьи, но мы владели островом Хединсей с незапамятных времен, со времён первого Химлинга, сына Одина. Мой прадед Хьяр взял в первую жену женщину из племени Веймундинг. Она принесла ему остров Варинсей. Его вторая жена была из племени Авионе, а свою сестру он выдал замуж за вождя племени Чали. Это принесло ему влияние на материке, на полуострове Кимбры. Его сын Старкад ещё больше усилил это влияние. Он женился на женщинах из племени Варини и Реудигни, а свою сестру выдал за короля Фародини».

Баллиста остановилась. «Это просто странные названия, ничего для тебя не значащие».

«Мы направляемся на север. Я не Зенон. Мой демон защитит меня, но полезно знать, среди каких людей мне предстоит жить», — сказал Кастраций.

«У моего отца Исангрима было много жён: лангобардка, брондингка, фризка. Моя мать из харий. Многие народы островов и берегов Свебского моря платят ему дань».

«И все это без борьбы?»

Баллиста усмехнулась. «Нет, было много сражений. Хьяр отплыл на восток и не вернулся. Старкад погиб в битве. Но самые важные сражения произошли не на севере. Около века назад божественный Марк Аврелий носил пурпур. Во время великих войн, когда маркоманны и другие племена пересекали границу, император предлагал Хьяру дружбу. Хьяр посылал воинов на юг, чтобы сражаться за римлян вдоль Истра. Сам Хьяр нападал на земли врагов императора с севера. Взамен Марк присылал Хьяру деньги и мечи. Можно сказать, что император создал могущество химлингов».

«И теперь один император хочет обратить эту силу против другого», — мрачно возразил Кастраций.

«Да», сказал Баллиста.

«Тебе будет полезно увидеть свою семью», — сказал Кастриций.

«Некоторые из них, — сказал Баллиста. — Некоторых я уже не вижу».

XII

Рим

Невеста переступила порог отцовского дома. Вечер был ветреный, ветер дул с Тибра. Факелы с белой гирляндой погасли. В их свете её туника сияла ослепительной белизной, а шарф и туфли – ярко-красными. Она выглядела прекрасной и очень юной, не старше своих четырнадцати лет.

Галлиену показалось, что она выглядела одновременно и облегчённой, и встревоженной. Он представил себе, как облегчение пришло бы от того, что она без колебаний преодолела архаичные церемонии внутри. Она оставалась неподвижной, пока её волосы были разделены пробором гнутым железным наконечником копья, ржавым от крови убитого гладиатора. Её усадили на руно только что зарезанной овцы, она ела полбяной хлеб, соляную лепёшку и другие непривычные вещи. Она произнесла ритуальные слова — ubi tu Gaius, ego Gaia — смысл которых ускользал от догадок тех, кто был более образован, чем она. Распорядительница церемоний вложила свою правую руку в руку мужа, и гости неоднократно желали молодожёнам удачи: Feliciter, Feliciter . В заключение она преподнесла щепотку ладана и совершила возлияние вина ларам , и так попрощалась со своими домашними богами. Причина её опасений была очевидна всем. Её старая няня, все женщины в доме, наверняка, успокаивая или поддразнивая, рассказали бы ей, что с ней будет дальше.

Девочку вырвали из рук матери. Юноша взял её за руки, поддерживая с обеих сторон. Галлиен подумал, что ему не помешает поддержка. Он много пил в доме. В каждом бокале было разное вино. Голова гудела, лезли неуместные мысли. Воля императора – закон. Он мог поступать, как ему заблагорассудится. Легко было представить себе Калигулу или Гелиогабала, вытаскивающих чужих жён из обеденных залов, выводящих их, наслаждающихся ими, а затем возвращающихся, чтобы обсудить их поведение с мужьями с каменными лицами. Галлиен почувствовал волнение от извращённости происходящего. Он отогнал эту мысль. Он не был Калигулой или Гелиогабалом, хотя бы по причине краткости их правления. Оба были убиты после короткого периода мятежа, и никто не мог сказать, что их убийцы действовали несправедливо. Галлиен носил пурпурную мантию уже больше десяти лет. Добродетель была чем-то большим, чем просто награда.