Баллиста наблюдала ещё мгновение. Ольвийцы сопротивлялись с яростью, порождённой отчаянием. Лестницу отбросило от зубцов стены. Стоявшие на ней упали, размахивая конечностями, словно насекомые.

«Пора идти».

Все трое поскользнулись и сползли вниз. Диокл держал людей наготове. Несколько человек возились с доспехами и одеждой, чтобы в последний момент сходить в туалет. Баллиста чувствовал, что и сам не прочь пописать, но времени не было. Он знал, что желание пройдёт. Это было просто волнение.

Баллиста провёл их по террасе около сорока шагов. Он поднял руку, остановил их и повернулся к сражающимся.

Они оказались между двумя длинными, заброшенными зданиями. Стены всё ещё держались на несколько футов, давая им некоторое укрытие. Баллиста остановилась, ожидая, пока те, кто позади, сблизятся. Восемьдесят два человека – слишком мало, чтобы попытаться переломить ход битвы, сломить, возможно, трёхтысячное войско. Всё зависело от внезапности и инерции. Но прежде всего – от паники, а это было во власти богов.

Не время для речей. Если бы какой-нибудь историк из Империума или скоп с далекого севера записал эту битву, они бы подобрали подходящие волнующие слова: «свобода», «дом и семья», «мужество». Баллиста усмехнулся. Готический бард использовал бы другие слова: «свирепость», «звериная дикость», «низменная хитрость» и «обман». Баллиста снял щит. Поправил шлем, когда ремешок щита зацепился за лоскуты, скрывающие гребень. Плотно натянув шарф на нос, он убедился, что по бокам от него стоят Максимус и Тархон, а Диокл и буцинатор стоят за его спиной. Пора идти. Не думай, действуй. Он выхватил меч, взмахнул им над головой самым воинственным образом, на какой был способен, и двинулся в путь.

Они вышли из руин, и там – на расстоянии длинного дротика, брошенного справа от них – находился крайний правый фланг готической ганзы . Неуклюжие фигуры в дымке пыли и дыма, вплотную прижавшиеся к стене. Тёмная орда, вспышки там, где шлемы, умбы щитов или клинки ударялись о свет. Тервинги стояли спиной к новой угрозе.

Баллиста бежал на них, осторожно ставя ботинки. Земля была горбатой, неровной, из травы торчали жёлто-серые камни. Не время спотыкаться или падать. Левая нога всё ещё болела. Крик откуда-то рядом. Снова крики. Гот впереди всё ещё не заметил. Пятнадцать шагов, десять.

Справа сверху, Баллиста обрушил меч. Гот был без доспехов. Острая, тяжёлая сталь рассекла ему плечо. Баллиста оттолкнул его щитом. Следующий развернулся, открыв рот. Баллиста вонзил меч ему в живот, затем в грудь, развернулся и оттолкнул в сторону. Шум стоял оглушительный: крики, вопли; Тархон завывал какую-то дикую, непонятную песню.

Застигнутые врасплох, атакованные с фронта и с тыла, мужество правого крыла тервингов утекло, словно вода сквозь прорванную плотину. Впереди — несокрушимая стена и ливень метательных снарядов; позади — суровые воины, орудующие страшным оружием. Готы бежали на восток, сражаясь друг с другом, чтобы избежать неминуемой гибели.

«За ними! Гоните их, как овец!» Крики Баллисты заглушал шарф. Но это не имело значения. Гот стоял, пригнувшись, с распростертыми в мольбе руками. Баллиста сразила его.

Бегущие готы врезались в тех, кто был слева. Толкаясь, пихая, некоторые размахивая мечами, они сеяли хаос среди тех, кто ещё не знал о новой атаке. Паника охватила следующую группу тервингов. Они тоже отвернулись от невидимой, непредвиденной опасности и бросились бежать.

Баллиста гналась за ними по стене, как Ахилл гнался за Гектором: быстроногая, беспощадная, ликующая. На зубчатых стенах ольвийцы скандировали: «Будем людьми! Будем людьми!»

Впереди, над суматохой, прямо у городских ворот, возвышался шафрановый боевой штандарт. У его подножия стояла группа готов. Они не двигались с места. Сломленные воины отступали от них, словно волны от скалы.

«Стой!» — Баллисте пришлось оторвать шарф ото рта, чтобы хоть как-то быть услышанным. «Стой! Со мной!»

Баллиста проверила, кто ещё с ним. Максимус стоял справа от него; несколько ольвийцев за ним. Диокл и римляне – слева. Позади, тесниясь, шли ольвийцы и римляне, среди них – мятежник Гелиодор. Тархон и буцинатор исчезли .

Словно по мановению божества, между Баллистой и готами под знаменем образовался пустырь. Слева, побеждённые, бежали по пустоши, где раньше был античный город. Размахивая косами и плащами, многие бросали оружие, чтобы легче было бежать. Но сразу за шафрановым знаменем плотная толпа воинов продолжала медленно продвигаться и вливаться в Ольвию через разрушенные ворота. Выше и дальше к стене всё ещё были приставлены лестницы, и воины всё ещё сражались за выход на зубцы. Несколько сотен человек были растоптаны или рассеяны, как мякина, но исход битвы висел на волоске. Если готы под шафрановым знаменем выдержат, день проигран.

Баллиста оглядел новых противников. Около пятидесяти высоких мужчин в кольчугах, с золотыми кольцами на руках. Это был основной отряд военачальника; комитат, присягнувший своим рейхам . Баллиста видел рейхов в третьем ряду: крупный мужчина в позолоченном шлеме и белом меховом плаще на широких плечах. Если он падет, его комитат поклялся не покидать поле боя живым.

Время было на стороне воинов под шафрановым знаменем.

«Вы готовы к войне?» Баллисте придется дать им отпор.

«Готов!» — раздался в ответ слабый ответ. Он понятия не имел, сколько их осталось. Времени на подсчёт не было.

«Вы готовы к войне?»

Осталось пятнадцать шагов до перехода.

'Готовый!'

Пятнадцать шагов до прочной стены из твердых липовых досок, пятнадцать шагов до острого копья, топора и меча.

«Вы готовы к войне?»

Третий ритуальный римский ответ пришел и затих.

Не думай, просто действуй. Всеотец, Отец Битвы, защити меня.

«Сейчас!» — Баллиста двинулась дальше.

Яркая узорчатая кожа, сверкающая сталь, суровый взгляд между бровями шлема и краем щита; Баллиста бросилась на них.

Шквал стрел справа обрушился на комитатус . Баллиста увидела, как пали по меньшей мере два воина. Вспышка надежды, мгновенно рухнувшая. Задние ряды подняли щиты; комитатус не дрогнул.

Всего несколько шагов. Всегда атакуй жестко. Баллиста, упираясь плечом в брюхо щита, врезался в стоявшего перед ним противника. Столкновение заставило Баллисту замереть. Гот отступил на шаг-другой, пока его не остановил воин из соседнего ряда. Стоявший позади Баллисты воин врезался ему в спину, толкнув вперед. Он снова оказался щитом к щиту с врагом.

Гот попытался нанести удар сверху через сомкнутые щиты. Баллиста изогнулась и вонзилась ему за щит. Клинок скользнул за бронированное плечо. Из-под руки он попытался ударить под щиты по ногам. Сталь не встретила сопротивления.

Щит с хрустом врезался в спину Баллисты. В тот же миг гота толкнули сзади. Давление нарастало по мере того, как к молоту присоединялось всё больше людей. Зажатые в ловушке, раздавленные, неспособные использовать оружие, они стояли лицом к лицу. Борода гота и его горячее дыхание обжигали лицо Баллисты.

Меч пронзил гота, направляя его в голову Баллисты. Он опустил подбородок. Лезвие клинка звякнуло о край шлема. В ушах звенело, обрывок шлема свисал на глаза.

Давление нарастало. Грохот и хрипы, всё больше и больше сильных мужчин наваливались друг на друга; толкали, тащили. Полусогнутый, Баллиста согнул колени, уперся правой пяткой. Он изо всех сил толкался. Никакого движения; ни вперёд, ни назад. В ловушке, почти ослеплённый, беспомощный; давление усиливалось. Кто-то рыдал ему в ухо. Тяжело дышать, очень тяжело дышать. Всеотец, не дай мне умереть здесь . Боль в груди. Слишком раздавлен, чтобы дышать. Зрение серело по краям. Вспышки света.

Внезапно Баллиста обрёл способность дышать. Рукой, держащей меч, он сорвал ткань с глаз. Товарищи тащили гота. Баллиста пошатывался, опираясь на чьё-то плечо, но ноги его дрожали. Кто-то поддерживал его, пока он жадно хватал ртом воздух.

Семь или восемь шагов утоптанной земли. Сломанные щиты, брошенный меч, нелепо красивый. Три уродливых, растоптанных тела. Готы поднимают щиты, выстраивая строй. Шафрановый штандарт развевается на ветру.

Словно подчиняясь некоему негласному правилу, обе стороны замерли, переводя дыхание. Здесь было тихо; шум битвы доносился издалека, как-то странно неуместно.

Семь или восемь шагов. Баллиста знал, что не сможет преодолеть это ужасное пространство. Этих готов не сломить. Норны привели его сюда. Он воткнул остриё меча в землю, оперся на гарду.

«Ублюдки, — крикнул Максимус. — Ебучие пидарасы!»

Под прикрытием своих верных спутников, великий рейх откинул белые меха, воздел руки к небесам. «Воинственные Тейвы, громовержцы Фэргунеис!» Он воззвал к богам своего народа, принес им в жертву врагов. Глубоко в груди готы запели барритус .

«Вандрад!» — кричал Максим. Диокл и другие присоединились к нему. «Вандрад! Вандрад!»

Баллиста почувствовал, как его дух воспрял. Сердце и мужество. Вайрд часто щадит необречённого человека, если тот достаточно храбр.

Баллиста вдруг осознал, что кричит вместе с остальными. «Вандрад!» Он вырвал меч из земли, поднял щит. В такт нарастающему песнопению он ударил плашмя клинком по умбону щита. «Вандрад! Ван-драд!»

Барритус напротив дрогнул. По комитатусу пробежала дрожь . Готы оглядывались через плечо, тревожно выкрикивая что-то непонятное .

«Вернись!» – быстро повиновался ополченец. Они зашаркали, чтобы прикрыть свои рейки щитами. Но было уже слишком поздно. Плотная масса воинов хлынула обратно из городских ворот. Словно разлившаяся река, она обрушилась на полусформированный круг щитов. Людей смыло с тыла комитата . Поток хлынул на тех, кто стоял у подножия шафранового знамени. Их плотные ряды на мгновение остановили его. Над суматохой гордое знамя колыхалось, закручивалось, готовое упасть. Рейки держали его высоко в одной руке. Другой он указывал на Баллисту. Вождь тервингов кричал, его слова терялись в нечеловеческом грохоте шествия.

Ничто человеческое не могло противостоять этому потоку. Комитат начал распадаться. Воины исчезали в толпе, их мужество было бесполезно против топота ног. Шафрановый штандарт унесло прочь, покачиваясь, словно обломки, под ним виднелись проблески белоснежного меха.

«Стена щитов. Приготовьтесь». Баллиста сомкнул щиты с Максимусом и Диоклом и выставил клинок вперёд.

Поток людей отхлынул, растекшись по плато. Семь шагов истоптанной земли из места ужаса превратились в дарованную богами безопасность, невидимый вал. Баллиста прерывисто вздохнул. Левая нога болела. На рукояти меча была кровь.

За пределами хаоса, сквозь пыль и дым, словно во сне, Баллиста увидела, как последняя лестница падает со стены.

Поток бегущих иссяк. Ворота были заблокированы. Численность готов в этом узком пространстве была решающим фактором. Спотыкаясь и падая, они перелезали через своих. Обезумев от страха и близости безопасности, они обратили клинки друг на друга.

На глазах у Баллисты небольшая группа безжалостно прорубалась сквозь людской затор. Орда снова хлынула наружу. Теперь среди них были всадники, рубящие длинными клинками. Во главе их стояла хрупкая фигура в римском шлеме. Словно мстительный демон , неутомимый и ужасный, Кастраций рубил беззащитных готов.

Баллиста снова оперся на крестовину меча. Это сработало. Забрасываемые метательными снарядами с крыш, растерянные и зажатые на тесной улице, готы не смогли выдержать натиск вооруженных конников. Битва была выиграна. Баллиста понимал, что должен ликовать, но чувствовал лишь усталость.

Часть вторая

АНАБАЗИС (Весна-Лето 264 г. н.э.)

Х

Река Гипанис

Когда маленькие лодки вышли на реку Гипанис, евнух Аманций удивился собственному нежеланию покидать Ольвию. Он не питал особой привязанности к этому ветхому, захолустному полису, пока жил там, и он чуть не стал местом его гибели. Если бы варвары взяли город штурмом, он не сомневался, что руины Ольвии стали бы его могилой. Судя по всему, они были на расстоянии вытянутой руки.

Аманций не видел битвы. Когда прибыли готы, он поспешил к покою Зенона. Императорского посла найти не удалось. Двое его рабов тоже ушли. Разбросанные вещи свидетельствовали о поспешной эвакуации. Мужество Амантия иссякло. Вместе с сыном он бежал по узким улочкам акрополя к небольшому храму Гигиеи. Там он бодрствовал – весь день, долгую ночь и следующий бесконечный день – непрестанно молясь дочери Асклепия. Тесный храм был полон людей. Женщины и дети шевелились и бормотали в пропитанном благовониями мраке; временами они причитали. Женщины, насколько могли, держались подальше от Амантия. Они ругали детей, отгоняя их от евнуха, от экзотического явления дурного предзнаменования.

Богиня была неразличима. Видны были только её конечности. Помимо лица, рук и ног, она была украшена гирляндами из пожертвований: полосками ткани и бесчисленными локонами женских волос. Ради своей безопасности Аманций предложил ей свои драгоценности: алый плащ из вавилонского шёлка, золотые кольца, украшенные сапфирами и гранатами.

Богиня, возможно, была наполовину скрыта во тьме, но Всевышняя Матерь услышала его молитвы. Вопреки всем ожиданиям, готы были разгромлены. Благочестивые видели в этом руку божества.

Многие готы были убиты. Ворота были усеяны ими. Несколько десятков, не сумев скрыться с этого места расправы, были взяты в плен. Каким-то образом стратегу Монтану удалось охладить кровожадность своих соотечественников. После первоначальной эйфории мести трупы не были подвергнуты дальнейшему осквернению, а оставшиеся пленники не были убиты. Их использовали в переговорах, которые первый архонт , Каллистрат, вел с готами. За возвращение как живых, так и мертвых, и значительное сокровище в качестве цены за кровь последних, варвары согласились уйти. Они не просто ушли, но и принесли великие клятвы своим непроизносимым богам не возвращаться. Если ежегодная дань, теперь установленная по значительно более высокой ставке, не будет поступало, тервинги больше никогда не поднимут оружие на стены Ольвии. Если они это сделают, пусть небо обрушится на их головы.