Он закрыл глаза, и перед ним предстала картина. Низкое небо. Он едет верхом через грязную деревушку под дождём. Пифонисса стоит во мраке, с распущенными волосами. Протягивая руки к земле, не сводя с него серо-голубых глаз, она произнесла эти слова. Геката, тройственная, бродящая в ночи, услышь моё проклятие. Мстительные фурии, услышь моё проклятие. Убей его жену. Убей его сыновей. Убей всю его семью, всех, кого он любит. Пусть живёт — в одиночестве и страхе. Пусть скитается по лицу земли, среди чужих народов, вечно в изгнании, бездомный и ненавистный.

Баллиста любила Калгакуса, и Калгакус погиб в Степи, умер в муках, с мечом в животе. Баллиста любила Максимуса. Всеотец, Глубоководный, пощади моего друга. Всеотец...

«Мужчины идут».

Тихие слова прервали молитву Баллисты, вернули его к жизни. Внизу, плотно сгруппировавшиеся воины – римляне и ольвийцы – зашевелились. Тархон манил их с северной стороны стропил. Сгорбившись и неуклюже, с ножнами, мешавшими ему, Баллиста подполз к нему. Осколок пронзил его правую ладонь. Суанец указал на щель в крыше.

Сначала Баллиста не увидел ничего угрожающего, лишь листья виноградных лоз и деревьев, мерцающие на лёгком ветру, да клочья серой земли в их промежутках. Ласточки порхали в воздухе. Внизу Диокл заглушил нарастающий гул: воины готовили оружие и шептали молитвы.

Внимание Баллисты привлекло какое-то движение. Где-то там, примерно в ста шагах от неё. Не ветер. Не птица. Сквозь листву мелькнула какая-то фигура, двигавшаяся к винодельне. За ней следовал ещё один. Может быть, и третий.

«Три ублюдка», — прошипел Тархон. «Как не вовремя».

Максимус тихо рассмеялся.

Не нужно паниковать. Баллиста тщательно выбрал винодельню. Он надеялся, что её явная заброшенность отпугнёт грабителей. Однако она находилась на расстоянии выстрела из лука от городских стен. Стражникам было приказано быть начеку. Если они заметят готов, и люди в здании будут вести себя тихо, всё будет хорошо.

Трое тервингов приближались. Баллиста пососал занозу в руке. Боль была сильнее, чем от полузажившего пореза на левом бицепсе. Краем глаза он заметил трепет паутины. Трое готов были всего в тридцати шагах, а может, и ближе.

Что-то очень быстро промелькнуло в воздухе. За ним последовало ещё одно, потом ещё. Готы спикировали к яблоне. Яркие оперения стрел – красных, жёлтых, белых – дрожали в тени виноградника. Было что-то фарсовое, словно плохая провинциальная труппа пантомимы, в том, как трое тервингов жались друг к другу за одним тонким стволом. Раскидистые ветви над их головами, уже густые от белых цветов, давали им более чем достаточное укрытие и, должно быть, не дали увидеть лучников на стене. Стрелы продолжали периодически падать вокруг дерева. Наверняка этого будет достаточно, чтобы остановить дальнейшее наступление. Вряд ли в руинах заброшенной винодельни можно было найти что-то ценное.

Со своего наблюдательного пункта Баллиста ясно видел готов. Хотя их слова не долетали до противника, их бороды шевелились. Очевидно, они вели ожесточённый спор. Наконец двое из них вскочили и выскочили из укрытия. Они разбежались, мчась изо всех сил, согнувшись. Стрелы падали всё гуще, некоторые совсем рядом. Плутая среди виноградных лоз, воины помчались обратно тем же путём, каким пришли.

Третий остался на месте. Баллиста едва расслышал ругательства, которые он выкрикивал вслед отступающим соотечественникам. В его тоне было больше юмора, чем презрения. Для него это всё ещё было не более чем захватывающей и опасной игрой.

Двое беглецов исчезли невредимыми. Стрелы со стен больше не летели. Баллиста молча выругался. Сверху лучники, возможно, видели только двоих готов. Что же собирался сделать этот последний? Если он подойдёт ближе, то обязательно их обнаружит. Если это случится, ему нельзя будет позволить вернуться. Баллиста стиснул зубами осколок дерева в ладони. Он был глупцом, что не взял с собой луки.

Крадучись, держась за ствол дерева между собой и стеной, гот начал двигаться. Зелёный цвет его плаща почти не отличался от цвета листьев виноградной лозы. Он пробирался сквозь растения, пока не добрался до следующей террасы. Он перелез через неё и скрылся из виду.

Баллиста торопливо перебегал между балками с одного наблюдательного пункта на другой, словно неуклюжий примат в клетке. Из этого ничего не вышло. Стремясь спрятаться от городских наблюдателей, гот устроился так, что стал невидим и для тех, кто находился в винодельне. Должно быть, он полз на четвереньках у самого края низкой террасы. Баллиста был уверен, что тот направляется к их укрытию. Несомненно, мерзавец хотел похвастаться каким-нибудь трофеем; пусть даже он был бесполезен, это был бы повод поиздеваться над нервозностью друзей.

Отстранив стоявших внизу, Баллиста повис на балке, а затем как можно тише спрыгнул на пол. Рядом с ним приземлились Максимус и Тархон.

«Прими командование, центурион», — прошептал Баллиста Диоклу.

Молодой дунайский офицер кивнул.

Не заботясь о шлеме и щите, Баллиста вышел за дверь. Максимус и Тархон последовали за ним. Дверной проём был обращен на восток, в ту сторону, откуда приближался гот. Взмахом руки Баллиста указал Тархону обойти здание с юга, а затем показал, как они с Максимусом идут в другую сторону, чтобы отрезать тервингского воина от его лагеря.

Остановившись, Баллиста выглянул из-за угла винодельни. Всё было тихо. Не говоря ни слова, он велел Максимусу идти на северо-запад, к точке, сразу за которой, по его мнению, мог быть гот. Сам он пойдёт ещё дальше на север на случай, если их жертва уклонится от хибернианца и повернёт назад. Максимус ухмыльнулся. Баллиста заметил, что тот улыбается в ответ. Все как один, они обнажили мечи, кивнули и вышли из-под защиты здания.

Баллиста побежала. Свежий весенний воздух, ароматный от цветов и с оттенком готовящейся еды, был так приятен после вони дома. Солнце озарило его, усталость и годы как рукой сняло. Он почувствовал прилив сил. Опомнившись, он отсчитал около пятидесяти шагов, а затем протиснулся через следующий проём в лианах. Он пересёк террасу и спрыгнул вниз. Приземлившись с клинком в руке, он посмотрел на юг. Ни Гота, ни остальных не было видно.

В боевой стойке, короткими шагами, сдвинув ноги для равновесия, Баллиста подошёл к ближайшему укрытию. Это было ещё одно фруктовое дерево; ещё не распустившееся, вероятно, слива. Присев, он улыбнулся. Теперь это он искал укрытия за чем-то слишком маленьким. Он оставил свой тёмный плащ в винодельне, но кольчуга почернела и не должна была выдать его в пятнах солнечного света. Он поставил меч между собой и деревом. На рукояти была кровь из его ладони.

Баллиста ждала, выглядывая из-за ствола то с одной, то с другой стороны, прислушиваясь. Ветер шевелил листву, птицы пели. Если двое других уже расправились с готом и выставили Баллисту в дураках, придя за ним, тем лучше.

Солнце пригревало его плечи. День обещал быть жарким для начала сезона. Внезапно неподалёку раздался звук чего-то огромного, продирающегося сквозь лианы. Он раздался снова, справа от него, с востока, откуда-то снизу. Баллиста поднялся на ноги, поднял оружие. Там, на террасе, к нему бежал человек в коричневой тунике, с развевающимися длинными светлыми волосами и зелёным плащом. Он был всего в сорока шагах от него.

Баллиста прорубился сквозь два ряда укреплённых лоз и спрыгнул примерно на четыре фута вниз на следующий уровень. Восстановив равновесие, он поднял клинок. Гот не сбавил шага. Он сделал выпад прямо в грудь Баллисты. Двуручный парирующий удар отклонил остриё влево от Баллисты. Гот врезался в Баллисту плечом. Инерция сбила дыхание Баллисты, он отшатнулся назад. Он столкнулся с несколькими плотно связанными лианами позади себя, наполовину пошатнувшись назад. Гот замахнулся в левую сторону его непокрытой головы. Баллиста блокировал. Удар дернул его руки. Молодой воин тервингов был хорош. В одно мгновение он развернул меч и нанёс удар справа от Баллисты. Ещё один блок. Снова содрогание. Баллиста вдохнул обратно в грудь. Юноша нацелился на его яйца. Всё ещё частично запутавшись в зелени, Баллиста изогнулся. Ботинок ударил его по внешней стороне левого бедра. Тошнотворная боль пронзила его. Он споткнулся, пытаясь удержаться на ногах. Нога была онемевшей. Она могла подкоситься в любой момент.

Молодой гот воспользовался преимуществом. Сделав ложный выпад влево, он изменил траекторию удара и нанес удар Баллисте по лодыжке. Баллиста неловко опустил свой клинок как раз вовремя и отчаянно уклонился от спутанных цепких лоз. Если Максимус ему когда-либо и был нужен, то сейчас. Он или обезумевший суаниец Тархон.

Тервингский воин отступил назад, настороженный, но уверенный. Он знал, что противник не сможет помешать ему сбежать. Он откинул с лица длинные светлые волосы и уже собирался уйти, когда в его глазах промелькнуло узнавание.

«Ты — клятвопреступник, убийца — Дернхельм, сын Исангрима. Я видел тебя в Милете». Он рассмеялся. «Если бы Гунтерих знал, что ты здесь, он бы сам пришёл. Теперь я отрублю ему твою голову».

«Его сыновья пытались», — ответил Баллиста на своём языке. Нужно было выиграть время. Он осторожно согнул левую ногу, пытаясь вернуть чувствительность.

«Респа был глупцом. Но Таруаро был великим воином. Ты убил его подлым трюком, трусливым поступком ничтожества » .

«Я жив, они мертвы».

«Ты живёшь рабом у римлян. Теперь ты сдохнёшь от моей руки, как скальп ». Молодой воин сплюнул и изменил хватку.

«Таруаро был глупцом». Баллиста попытался сменить позу. Нога чуть не подогнулась. Где, чёрт возьми, Максимус? «Никто не сможет пережить то, что сотворили норны . Боги лишили Таруаро разума».

«Хватит разговоров». Тервинги приняли стойку «Бык» — полуразвернувшись, левая нога впереди, меч поднят высоко, ладонью вниз, торчащий, как рог быка, — удобная позиция, позволяющая перехитрить недееспособного противника.

Баллиста принял защитную позу: боком, вес тела перенесен на заднюю правую ногу, меч вытянут вперед обеими руками.

Гот шагнул вправо, затем влево. Баллиста ответил: медленно, хромая, бережно держась за здоровую ногу, но не отрывая взгляда от блестящего кончика трёхфутовой стали, которая пыталась оборвать его жизнь. Почти все мужчины делают едва заметное непроизвольное движение перед атакой. Где, чёрт возьми, были Максимус и этот недоумок Тархон?

Легкая дрожь стали, и тервинги нанесли удар по передней ноге Баллисты. Грубая ошибка – сражаться без щита. Автоматически Баллиста начал отдергивать ногу и готовить ответный удар в голову. Всеотец, его больная нога. Баллиста неуклюже провёл клинком вниз и поперёк. Звон стали о сталь. Боль была невыносимой, поскольку большая часть веса приходилась на левую ногу.

Гот отступил, развернул клинок и взмахнул им снизу. Баллиста, задыхаясь от боли, едва не упал на колени, приняв удар на расстоянии вытянутой руки от лица. Инстинктивно он ударил спатой по ногам юноши. Гот почти грациозно отпрыгнул назад, вне досягаемости.

Они снова кружили, Гот гнал Баллисту туда-сюда. Гот двигался хорошо, Баллиста — плохо. На стороне Гота был возраст. У Баллисты были лишь кольчуга и опыт.

Баллиста сделала выпад в голову молодого налётчика. Не доверяя своей ноге, он понимал, что это бесполезно, но важно было не упустить инициативу. Что это был за звук?

«Ты сосёшь член, как Таруаро? Говорят, вам, готам, это нравится».

Молодой воин рассмеялся: «Оскорбления тебе не помогут, клятвопреступник».

«Сосать член и бегать как девчонки — ты скучаешь по северным землям, откуда тебя выгнал мой дед?»

Снова звук — топот бегущих ног. Гот тоже услышал его. Он отвёл взгляд. Этого было достаточно. Баллиста прыгнула и нанесла удар в лицо. Гот вздрогнул, инстинктивно закрываясь мечом. Одной рукой Баллиста рубанул мечом вниз, почти вертикально. Он попал по внешней стороне левого колена гота. Юноша взвыл, согнулся пополам. Выронив оружие, он схватился за рану. Нога Баллисты подогнулась. Он сделал несколько шагов, выпрямился и похромал назад.

Гот поднял взгляд.

Максимус и Тархон почти догнали их.

Молодой тервинг взглянул на свой упавший меч, затем на клинок Баллисты и отказался от этой идеи. «Увидимся в Хеле».

Баллиста обрушил острие своего клинка на лицо юноши.

Максимус и Тархон остановились, затаив дыхание.

«Давно пора».

IX

Ольвия

«Если я правильно помню», сказал Максимус, «вы, северяне, после смерти пойдете по одному из двух путей».

Баллиста слегка поерзал, сидя верхом на балке крыши винодельни. Он пробыл там долго, и нога у него болела. Он издал неопределённый звук согласия.

«Либо ты найдешь себе хороший дом у своих богов, где будешь вечно сражаться днем и пить всю ночь (и я думаю, там найдутся женщины, которые позаботятся о твоих других нуждах), либо будешь вечно гнить в темном, холодном зале под надзором какой-нибудь отвратительной старой карги».

«Не вечность», — сказал Баллиста. «Ничто не вечно». Его взгляд не отрывался от красного знамени, реющего над домом стратега в Ольвии.

«Возможно, но в любом из этих мест вы пробудете очень долго».

«Пока не упадут звезды и не умрут боги».

«Теперь, погибнув в бою, ты попадешь в хорошее место».

Баллиста потёр ногу. «Полагаю, если ты умер прямо перед Рагнарёком, то, скорее всего, проведёшь в Вальхалле или Хеле совсем недолго».

Максимус, игнорируя эти домыслы, продолжил: «Значит, твой молодой гот этим утром ошибся. Он погиб в бою, так что ему самое место, и — где бы ты ни оказался — он не увидит тебя в Хеле».

Баллиста посмотрела на хибернианца с притворным отчаянием. «Ты что, весь день об этом думал?»

«Это убивает время. Как сказал греческий мудрец: «Жизнь без раздумий — дерьмо».

«Я думаю, вы поймете, что он выразился так: «Жить не стоит».

«То же самое».

Прошло несколько часов с момента смерти гота. Они оттащили его тело к яблоне. Положив его лицом вниз, они натянули зелёный плащ, чтобы прикрыть его изуродованную голову, и, выхватив три стрелы, вонзили их ему в спину. Если бы его друзья вернулись, то, если бы им повезёт, они решили бы, что он был ранен при попытке к бегству, а лучники на стене не позволили бы им подойти слишком близко.