Когда Баллиста, должно быть, счёл, что всё более-менее в порядке, дело было тронуто. Щелканье кнутов, рёв животных и визг осей отчётливо доносились до Гиппофоя. Благодаря лёгкому ветерку звуки разносились по степи на большие расстояния.

В городе Танаис Баллиста уговаривал всех, кто считал себя воином, покупать местные луки и колчаны. Теперь Гиппофос достал свой и начал практиковаться в стрельбе верхом. К своему раздражению, он обнаружил, что это практически невозможно. На галопе, не говоря уже о галопе, тетива выскакивала из наконечника стрелы. В редких случаях, когда ему удавалось удержать её на месте достаточно долго, стрела пролетала совсем не туда, куда он хотел. Найти некоторые из заблудившихся стрел в траве оказалось невозможным.

Через некоторое время Гиппофос сдался. Он убрал непокорное оружие обратно в горит и выудил из седельной сумки книгу. Рядом были и другие всадники. Кастраций, Гордеоний и Биомасос скакали по степи, разминая своих коней. Гиппофос не обращал на них внимания. Когда утреннее солнце озарило его бритоголовую голову, он развернул папирус и прочитал «Физиогномику Полемона». Его конь пошёл иноходью, поводья были отпущены.

В полдень Гиппотус вернулся обратно. Им предстояло пообедать на ходу. У головного фургона Гиппотус обнаружил разногласия между Баллистой и гуджей.

«Он нарывается на неприятности», — сказал Баллиста.

«Нас слишком много для случайных бандитов, и это может привлечь нежелательное внимание других», — предупредил гуджа.

«Всегда должны быть дозорные», — ответил Баллиста.

«Это пастбище – спор между аланами и герулами. И те, и другие отправляют в набеги отряды молодых воинов. Разведчики и тому подобное заманят их к нам. Помните, мы, уругунди, знаем эти степи и эти племена. Вы – нет». Готскому священнику не пришлось перечить. Баллиста неохотно уступил.

Второй день прошёл лучше. Обоз прошёл не менее восьми миль. К третьему они вошли в колею. Хотя набегали тёмные облака, погода оставалась прекрасной. Гиппофос ехал рядом с повозкой Баллисты, где молодой раб северянина, Вульфстан, сидел впереди рядом с возницей-сарматом. Гиппофос уже подходил к нему, годом ранее, в Византии. Мальчик наотрез отказался, используя слова, которые рабу произносить не следовало. Гиппофос не обиделся, не обиделся. Он знал причину. Юношу до Баллисты принуждали и плохо обращались с ним несколько хозяев. Тем не менее, время шло. Его собственный раб, Нарцисс, уже пережил свой первый расцвет. Молодой варвар был более чем привлекателен; он был прекрасен.

Гиппотус изо всех сил старался быть обаятельным. Трудно было перекричать какофонию повозки. Несмотря на нарочитую вежливость, юноша быстро дал понять, что ему всё равно. Отказ, особенно дважды от раба, никогда не был ему по душе. Сохраняя внешне приветливый вид, легкомысленно болтая о пустяках, он обратил пытливый взгляд физиогномиста на избалованного любимчика Баллисты.

Юноша не обладал типичной для своего возраста внешностью. Хотя он был высок для своего возраста, с ожидаемыми рыжевато-русыми волосами и голубыми глазами, его кожа не выглядела грубой на ощупь, а лодыжки не казались толстыми. В некоторых отношениях он был близок к чистому эллину: прямая осанка, красивое лицо и внешность, квадратные черты лица и тонкие губы. Голова его была пропорциональна, между малой и большой, что позволяло судить об интеллекте, проницательности и милосердии. Уши также были пропорциональны, что свидетельствовало о живости. Руки у него были хорошо сложены, с широкими белыми ногтями, символизирующими понимание и память. Речь его была тяжёлой – признак печали, но также и неиссякаемого честолюбия и сильного желания. Но, как всегда, ключевую роль играли глаза. Глаза связаны с сердцем, и именно через них можно увидеть беседу души.

Красота юноши ослепила бы многих, но при пристальном научном изучении опытного физиогномиста его глаза открыли ужасную историю его души. Его голубые, как у коровы, глаза были опущены и имели зеленоватый оттенок; глаза человека, пылающего мыслями и силой, любителя убийства, любителя крови. Его взгляд был тревожным, много движения – взгляд того, кем управляет мятежный и гневный демон; демон мстительный, который обрушит суровые испытания на него и всех, кто его окружает.

«Вперёд! Герулы!» — голос гудьи отвлёк Гиппопота. Повозки с грохотом остановились. Дотянувшись до меча, Гиппопот направил коня в сторону от колонны, чтобы осмотреться.

Примерно в полумиле от них, на невысоком холме, виднелись силуэты шести всадников. Неподвижные, герулы казались чёрными стражами иного мира.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Волки Севера

(Степь, весна-осень, 263 г. н.э.)

Герулы соблюдали множество обычаев, не совпадающих с обычаями других людей.

— Прокопий VI. 14.2

VIII

Это была правда. Герулы были не такими, как другие люди. Баллиста старался не смотреть. Шестеро всадников-герулов были одинаковыми и не походили ни на кого из виденных им прежде. У каждого были ярко-рыжие волосы, усы и козлиные бородки. Почти каждый видимый участок кожи – лицо, шея, руки и запястья – был покрыт красными татуировками, похожими на геральдические символы или буквы какой-то диковинной письменности. Но не это и не их одежда – громоздкие кочевые пальто – делали их такими странными. Их головы: огромные, острые черепа, почти вдвое длиннее, чем положено, скошенные вверх и назад, как у допотопных хищных зверей или тварей из подземного мира.

«Извините за опоздание», — сказал один из них. Он говорил вежливо на языке Германии, с акцентом, близким к акценту самого Баллисты. «Мы бы встретились с вами у реки, где начинаются наши пастбища, но мой брат Филемуф заболел».

Присмотревшись, Баллиста увидел разницу в возрасте и телосложении. Тот, на кого он указал, выглядел старым. Он сгорбился в седле. За крашеными волосами и татуировками его лицо было бледным и осунувшимся; под глазами залегли сине-зелёные круги. Он выглядел смертельно больным.

«Это снова ты, Гуджа», — осторожно произнес первый герул, — «и, как всегда, халиурунна с тобой».

Готический священник слегка кивнул, но старая карга рядом с ним захихикала и сделала быстрые, странные движения руками.

Сделав быстрый жест, герул отвернулся от готов к Баллисте. Он приложил ладонь правой руки ко лбу. «Я — Андоннобалл, а братья, которые едут со мной, — это Филемуф, Берус, Алуит, Охус и Фарас».

Баллиста поклонилась. — Я Марк Клодий Баллиста, Legatus extra ordinem Scythica, посланный императором Публием Лицинием Эгнатием Галлиеном Августом. Моим людям я известен как Дернхельм, сын…

«Сын Исангрима, сын Старкада, из дома Воден, военачальников англов. Герул забудет своё имя скорее, чем своё происхождение и имя деда». Герул произнёс эти слова без особой нежности.

Баллиста проигнорировал реакцию окружавших его римлян. Все смотрели на него с удивлением, кроме старого Калгака.

«Это было тогда, два поколения назад», — сказал он.

«Мы, герулы, храним некоторые старые обычаи».

«Как и мы, англы. Поверьте, мы не забыли того, что тогда произошло», — Баллиста улыбнулся, словно отвлекаясь от темы. «Позвольте представить моего заместителя, Гая Аврелия Кастрация».

Герул снова приложил правую ладонь ко лбу. Кастраций склонил голову и отдал честь в знак приветствия.

«Но вы не почтили нас именами ваших отцов», — возразил Баллиста.

«Только боги могут сказать. Мы — герулы, все братья».

«Отцом твоего короля Навлобата был Суартуас, а его отцом до него был Висанд», — сказал Баллиста.

Герул рассмеялся: «Мы не придерживались всех обычаев наших предков на севере. Многое в море трав меняется. Оно меняет людей. Мы уже не те, кого знал Старкад».

«Я это понимаю».

«Наш лагерь на востоке. Если ты не против, мы пойдём туда. Наши рабы готовят еду, а паровые бани, как нам сказали, тебе очень нравятся».

Герулы ехали впереди, остальные следовали за ними. Баллиста внимательно изучал кочевников. Крупные мужчины на невысоких, грубых лошадях. У каждого был комбинированный налуч и колчан, украшенный узорами, похожими на их собственные татуировки, хотя и разных цветов; на поясе висели длинный меч и кинжал, а на седле – круглый кожаный щит. Они были одеты в объемные овчинные тулупы; шлемов и доспехов не было. Они были экипированы как типичные легкоконные лучники.

Максимус тронул коня рядом с Баллистой. «Вы, наверное, заметили их великолепные трофеи?»

На их поводьях и конской сбруе развевались вымпелы из конского волоса. Баллиста выглядела более серьёзно. Нет, не конский волос — человеческие скальпы, тёмные, светлые; слишком много. И колчаны у них были не раскрашены и не вышиты, а представляли собой татуированную человеческую кожу.

«Что именно представляет собой халиурунна?» — спросил Максимус.

«Готическая ведьма. Они общаются с подземным миром, совокупляются с нечистыми демонами. Говорят, они могут видеть будущее, менять погоду и воскрешать мёртвых», — ответила Баллиста.

«А ты не хочешь рассказать мне, откуда вы с герулами так много знаете друг о друге?»

«Не сейчас, в другой раз».

«Тогда в другой раз». Некоторое время они ехали молча, а затем Максимус снова заговорил: «Кто им сказал, что нам нравится каннабис?»

Баллиста не ответила.

Максимус задумался. «Эта ведьма — скорее демоны, чем я».

Вокруг раскинулась степь. Трава пестрела яркими цветами: тюльпанами, ирисами. Высоко, под белыми облаками, кружили четыре грача, охотясь на одинокого стервятника.

Медленно, очень медленно приближалась линия круглых травянистых холмиков.

«Курганы, — сказал Биомасос. — Гробницы давно умерших воинов и вождей степей. Ночью внутри горит свет; доносятся звуки пирующих призраков. Боги карают любого, кто потревожит их».

Громоздкие воловьи повозки лязгали и скрипели между двумя большими курганами. Дальше находился лагерь герулов. Там было всего несколько палаток и четыре или пять небольших навесов для курения конопли. Полдюжины рабов ждали своих хозяев. Рабы были одеты так же, как герулы, но без татуировок, волосы не были окрашены, а черепа выглядели совершенно нормально. На другом берегу паслось стадо животных: овец, верблюдов, в основном лошадей. Лошадей было, должно быть, больше сотни, в основном рыжих, и несколько светло-серых. Все они были стреножены и спокойно паслись; огромное количество для такого количества людей.

Мастабатесу стало дурно, и его слегка подташнивало. Паровая палатка была душной и давящей; смех слишком громко отдавался в ушах. Дело было не в количестве, которое он вдохнул или выпил, а в странном алкоголе, которым напоили герулы. Хотя мысли его были затуманены, он был совершенно непреклонен в этом вопросе.

И всё же, несмотря на их странный вид, к гостеприимству кочевников придраться было нельзя. Едва повозки были расставлены по кругу и животные осмотрены, как пир был готов. Он проходил без всяких церемоний. Не было никаких предварительных жертвоприношений или молитв, даже самого поверхностного возлияния. Люди сидели в произвольном порядке, где им было угодно, на коврах или на траве. Когда подали еду, рабы герулов присоединились к своим хозяевам. И рабы разговаривали – не только друг с другом, достаточно громко, чтобы их слышали все, но и обращались к свободным людям без приглашения. Это было похоже на импровизированную сельскую сатурналию.

Хлеба не было, но еды было хоть отбавляй: тушеная баранина, сосиски – Мастабатесу они понравились, даже после того, как ему сказали, что это конина – и хороший, крепкий сыр. А вот с напитком было совсем другое дело. Когда ему вручили кожаный бурдюк, он неосторожно сделал большой глоток. Эффект был мгновенным: резкое жжение во рту, пот выступил по всему телу, когда жидкость попала внутрь. Герулы рассмеялись, когда он захлебнулся. Кто-то, немного знавший греческий, сказал ему, что это перебродившее кобылье молоко. Не желая никого обидеть, он продолжал пить маленькими глотками. На вкус напиток был не совсем похож на жидкий йогурт, но резче; эллин всегда подслащивал свою оксигалу медом или разбавлял маслом. Привыкнув к нему, он начал даже любить его привкус горького миндаля.

Как только Мастабате начал расслабляться, один из герулов вскочил и схватил его за уши, энергично дёргая их. Решив, что на него нападают, он отшатнулся назад, безуспешно пытаясь защититься. Это вызвало безудержное веселье. Нападавший начал хлопать в ладоши и танцевать. Баллиста подошёл, похлопал Мастабатеса по плечу и объяснил, что герул оказывает ему честь, приглашая выпить с ним.

Поглотив огромное количество еды, они разделились и отправились к палаткам с коноплей, прихватив с собой множество бурдюков со спиртом. Мастабат находился в укрытии вместе с Баллистой, Максимусом и стариком Калгакусом. Гуджа был там же, как всегда непостижимый. Андоннобаллус и ещё трое герулов присоединились к ним.

Один из герулов заиграл на лире военную мелодию. Когда он запел, Баллиста и Калгак перестали смеяться. Рука Максимуса потянулась к рукояти. Резкий крик Андоннобалла заставил певца остановиться. Он улыбнулся, явно извиняясь, и его медиатор извлёк другую мелодию. Хотя Мастабат не понимал ни слова, он понял, что эта новая песня – сентиментальная любовная баллада. Он невольно рассмеялся – поскольку певец был герулом, скорее всего, песня была адресована ослу.

Когда лирник перешёл к длинному инструментальному отрывку, мужчины снова заговорили. Разговор, как и песни, велся на северном языке.

Герул слева от Мастабата — болезненный на вид, Филемуф — говорил что-то по-гречески. Он вздохнул и грустно улыбнулся. «Царь Каннабас, который наставляет нашего царя Навлобата».

Не найдя ответа, Мастабат спросил его об анариях. Много ли было мужчин, заступавшихся за женщину, и действительно ли к ним относились с почтением в Скифии? Вскоре стало ясно, что герул понятия не имеет, о чём идёт речь, и, похоже, готов был обидеться.

«Как ты выучил греческий?» — Мастабатес сменил тему. При императорском дворе ты не научился такту, и это было для тебя катастрофой.