«Физиогномика». Баллиста подумал, мог ли бы Калгакус произнести это слово, если бы захотел. Он поковырял кусочек курицы. «А может, это и что-то совсем другое».

На третий день Вульфстан проснулся до рассвета. Ночью северный ветер разогнал туман. В воздухе моросил дождь. Он разжег огонь, приготовил завтрак для Баллисты и двух других: много бекона, свежий хлеб и жидкий эль.

Когда взошло слабое солнце, он спустился к реке, чтобы смыть грязь и кровь с одежды Баллисты. Вода была неподвижной, словно чёрный, отполированный камень. В ручье мелькнул карп, и от его движения разошлась широкая рябь. Высокий воин-уругунди, стоявший на страже, скучающе наблюдал за ним.

Не для такой жизни был рождён Вульфстан. Пока он колотил туникой по камню, в голове у него всплывали стихи из детства:

Нет никого живого, кому я осмелился бы открыться.

Двери моего сердца. У меня нет сомнений.

Что это благородная привычка для мужчины

Чтобы крепко связать все чувства его сердца,

Охраняй его мысли, о чем бы он ни думал.

Если бы не пришли работорговцы-лангобарды, если бы они не сожгли его деревню и не вырезали его семью, он вырос бы воином, а не чернорабочим. И все эти ужасные вещи не случились бы с ним.

Утомленный духом не может противостоять судьбе,

И ничего не выходит из-за выплеска гнева.

Вульфстан был молод – всего тринадцать зим, ещё не взрослый; он не согласился. Если он получит свободу, то изольёт свою злобу на всех тех, кто владел им до Баллисты. Выследить их будет нетрудно. Его обменивали по великим рекам от Свебского моря до Империи и Эфеса. Он вернётся по своим следам: из Эфеса на север, через Эгейское море и Доброе море, а затем по Янтарному пути. Возвращение Вульфстана будет отмечено кровью и сожжением. Говорили, что тайфалы, племя, слабо связанное с готами на западе, совершали со своими юношами те же позорные поступки, что и с Вульфстаном. Юноша-тайфали смывает пятно со своей репутации, убивая кабана или медведя. Вульфстан найдёт искупление в крови; не в крови животных, а в крови человека, и не одного человека.

Мычание зверей, глухой грохот и пронзительный скрип дерева ворвались в сознание Вульфстана. С запада надвигалось огромное облако пыли.

«Фургоны здесь», — сказал охранник-уругунди.

VII

Баллиста наблюдал за длинной вереницей воловьих повозок. Их было десять, в каждую было впряжено восемь быков. Медленно и очень шумно, наполовину скрытые поднявшейся пылью, они образовали широкий круг. Погонщики распрягли животных и начали сгонять их к реке на водопой. Казалось, конца животным не было.

«Эй, сарматы, где ваши женщины?» — крикнул один из уругунди.

Из-под кепок водители бросали на гота мрачные взгляды.

«Водить повозки — женское дело», — сказал уругунди Баллисте на языке северян. «Когда-то сарматы были здесь господами. Теперь они наши скалки. Эти сарматские рабы стараются держать своих женщин подальше от нас». Он рассмеялся. «И правильно делают. Их женщины — хорошие наездники: большие сиськи, хорошие толстые задницы. Им нет дела до своих мужей, когда между их бёдер побывал гот».

Гуджа резким жестом заставил воина замолчать, а затем обратился к возницам на языке, которого Баллиста не знал, предположительно, на сарматском. Возможно, надоедливый переводчик Биомасос всё-таки понадобится. Сарматы неохотно согласились с тем, что сказал им гудья, и продолжили ухаживать за волами и стреноживать около дюжины лошадей, которые ехали привязанными к повозкам.

«Теперь повозки здесь, мои готы отвезут лодки вниз по течению в Танаис», — обратился гуджа к Баллисте на языке Германии. «Я останусь, чтобы проводить тебя к герулам. Их зимние пастбища недалеко отсюда, но они уже давно ушли на летние. Нам предстоит долгий путь на восток и север, прежде чем мы их настигнем».

«Спасибо», — сказал Баллиста.

«Сомневаюсь, что ты это сделаешь, когда мы до них доберёмся. Как все тебе уже говорили, они не такие, как все, а их правитель Навлобат — худший из всех. Суеверные говорят, что он вообще не человек, а злобный демон». Гуджа улыбнулся, словно предвкушая встречу.

«У меня нет выбора в этом вопросе».

«Нет, полагаю, нет. Сарматы помогут вашим рабам погрузить багаж. Я оставлю одну повозку себе и своему слуге». При упоминании о ней некрасивый прислужник жреца усмехнулся, обнажив один зуб.

Максимус наклонился к Баллисте. «Слава богам, без женской компании мы не останемся. Думаешь, старый гот согласится ею поделиться?»

На следующее утро готы ушли вскоре после рассвета. К полудню остальные никуда не делись. Баллиста распределил повозки, не считая той, что уже забрал гуджа. Скудные деньги на выкуп были разделены на две части. Солдаты погрузили золото в повозки, в которых должны были ехать сам Кастрий и Баллиста. Затем Гордеоний церемонно приказал своим вспомогательным лучникам охранять их. Это был редкий приказ центуриона, который его люди были вполне довольны. Как выяснилось, никто, похоже, не хотел доверять сарматам управление своим имуществом; считалось, что завоевание и измена – это нечто особенное для человека. Поэтому соплеменники сидели и чесались, пока семеро рабов пытались свернуть лагерь и вручную затащить всё в повозки. Переводчик Биомасос, гаруспик Порсенна и другие имперские чиновники, не говоря уже о евнухах, знали, что такой физический труд гораздо ниже их достоинства.

Чтобы хоть как-то укрыться от холодного северного ветра, Баллиста и свободные члены его семьи расположились под сенью ив. К ним присоединились Кастриций, Биомас и два евнуха. Они болтали о чём-то бессвязном и ни о чём не значащем, наблюдая за этой невыразительной картиной.

«Если бы я был из тех мужчин, которые трахают чужую жену, — сказал Максимус, — то в идеале я бы хотел видеть его обезоруженным».

Все посмотрели на ближайшего сармата. Он стоял, прислонившись к повозке, укрывшись за ней; крупный, светловолосый, красивый мужчина. От сапог до шапки его одежда была расшита в кочевническом стиле. Всё в нём было на удивление чистым. На поясе висел длинный прямой меч, подходящий для конного воина. К бедру был пристегнут длинный кинжал. За поясом у него был заткнут свернутый в спираль кнут.

«Уругунди, возможно, сказал больше, чем правду», — сказал Баллиста.

«Возможно, сармат больше переживает, если вы отнимете у него меч, чем за жену», — сказал Гиппофос. «Его главному богу поклоняются как мечу, и он приносит самые торжественные клятвы на этом мече. С другой стороны, если он возвращается домой в свой шатер и обнаруживает снаружи чужой колчан, он уходит, пока незнакомец не расправится с его женой».

«Чудесно, — сказал Максимус. — Целое племя послушных мужей».

«О нет, — сказал Гиппофос, — даже для тебя они никуда не годятся. Видишь ли, женщины-кочевницы довольно отвратительны. Они дышат влажным, плотным воздухом степи, пьют воду из снега и льда и не выполняют никакой тяжёлой работы, а всё время сидят в повозках, поэтому их тела не закалены. Они тяжёлые и мясистые, их суставы покрыты, они водянистые и расслабленные, их полости очень влажные. Поскольку их не пеленали в детстве, они отвратительно дряблые. Именно их тучность мешает им легко получать мужское семя».

«Не знаю, звучит неплохо», — сказал Максимус. «Иногда мне нравится, когда мои женщины немного полноваты — зимой тепло, летом тень, влажные полости и меньше риска забеременеть. Я тебе когда-нибудь рассказывал о том времени…»

«Чепуха», — перебил его переводчик. «Распущенность кочевников восходит к устаревшему рассказу Геродота об одном племени, агафирсах. Сарматы, как и их родственники аланы, полигамны. Наличие нескольких жён не означает, что они будут счастливы, если другой мужчина попытается возлечь с ними. Несомненно, то же самое относится и к герулам».

«Это Страбон-географ утверждает, что женщины-кочевницы вообще доступны», — сказал Гиппофос. «В любом случае, они пахнут и никогда не моются». Последнее он адресовал Максимусу.

«Я слышал, что они хранили девственность до тех пор, пока не убили в бою троих мужчин», — сказал Кастриций.

«И отрезал им правую грудь», — добавил Баллиста.

«Говорят, что их матери их сжигают», — педантично поправил переводчик.

Поднялся ветер, хлестал ветви над головами. Небо потемнело, грозя дождём. Внизу, у реки, гулко и звонко гудели выпи.

«Боги внизу, становится холодно», — сказал Максимус.

«Не так холодно, как будет в степи», — заметил Кастраций. «Зима здесь почти непрерывная круглый год. Северные ветры несут проливные дожди, замороженные льдом и снегом».

«Мулы и ослы умирают от холода, а крупный рогатый скот теряет рога», — присоединился Мастабатес. «Выжить могут только животные, достаточно маленькие, чтобы жить под землей».

«А лето длится всего несколько дней. Даже тогда бывает туман. В тех редких случаях, когда появляется солнце, оно греет слабо», — сказал Кастраций.

«Страбон говорит совсем другое», — вставил Гиппофос. Он словно пытался превзойти переводчика в педантичности. «По словам географа, летняя жара слишком сурова для тех, кто к ней не привык. В любом случае, как человек культурный, я с нетерпением жду встречи с необычными и удивительными созданиями — тарандосом, который меняет цвет, и колосом, который бегает быстрее оленя. Он пьёт ноздрями и запасает воду в голове».

«Толстые и вонючие? Ну, мне, в общем-то, всё равно, лишь бы они были согласны», — задумчиво пробормотал Максимус. «Вообще-то, даже если поначалу они не такие уж…»

Сильный порыв ветра пронесся над рекой, принеся с собой первый дождь. Он ещё не был сильным, но шквалы проносились по земле, где раньше стоял лагерь, вокруг повозок. Животные прятались, где могли укрыться, опустив головы.

«Хватит. Всем встать», — объявил Баллиста. «Помогите загрузить вещи в повозки». Отряд рассеялся, склонив головы на плечи, чтобы защититься от дождя.

Баллиста подошла к тому месту, где вспомогательные войска укрывались в повозках с золотом и вокруг них. «Где твой центурион?» Гордеоний высунул голову из-под войлочного полога, едва заметно отдав честь. «Оставьте половину своих людей на страже, а остальных отправьте грузить повозки», — приказала Баллиста.

'Но…'

«Да, центурион?» — Голос Баллисты был ледяно-вежливым.

«Ничего, мы сделаем то, что приказано, и будем готовы по любому приказу». Центурион принялся разгонять своих людей с излишней резкостью, взмахивая посохом тут, пнув там.

Баллиста протопал сквозь непогоду к повозке, где находились гаруспик и его посох. Он взобрался на задний борт и просунул голову сквозь занавеску. Из мрака на него смотрели бледные, угрюмые лица. «Всем помогать грузить повозки». Остальные посмотрели на гаруспика. После высокомерной паузы тот кивнул. Баллиста спустился. Под предводительством жреца пассажиры выбрались из повозки и, опечаленные, удалились.

Баллиста стоял, неподвижный центр хлюпающей суеты. Дождь стекал по его лицу. Длинные волосы намокли на плечах. Он чувствовал на себе чей-то взгляд. Гуджа стоял на козлах своей повозки. В своей скользкой от дождя собольей накидке он был похож на оборванного ворона. Гуджа улыбнулся, явно наслаждаясь беспокойством римлян.

Первый день путешествия выдался не очень удачным. Светлого дня оставалось всего несколько часов, когда обоз наконец тронулся. С севера налетели завесы дождя. Вода стекала с войлочных пологов, затемняя шкуры волов. Лошади на длинных поводьях плелись следом, опустив головы и хвосты. Время от времени одна из них недовольно фыркала. Неподрессоренные повозки тряслись черепашьим шагом. Шум стоял оглушительный. Поскольку неопытные пассажиры не закрепили пологи как следует, они протекали. Сарматские возницы, выбежавшие на волю стихии, в шапках, надвинутых на плащи, из которых виднелись только глаза и носы, казались непроницаемыми. Все остальные, съежившиеся и съежившиеся в теле повозок, чувствовали себя совершенно несчастными.

Когда совсем стемнело, они разбили лагерь. Это было долгое и хаотичное дело. Костры никак не хотели разгораться. Часть провизии промокла. Терпение истощилось, люди ругались, били рабов кулаками. Они прошли не больше трёх миль, максимум четыре.

На следующее утро всё стало гораздо лучше. Гиппофос хорошо выспался. Ему и его рабу Нарциссу досталась повозка с Кастрицием, Биомасосом, Гордеонием и двумя их рабами. В неподвижном состоянии повозки были удобными: уютными, но при этом довольно просторными.

Спустившись, Гиппофос увидел, что дождь ушёл на юг. Слева виднелся ряд деревьев, обозначавших Танаис. Вверху, на огромном, бледно-голубом небе, сияло солнце. Они позавтракали — ржаным хлебом, вяленым мясом, солёной рыбой — и принялись собираться.

Убедившись, что Баллиста не нуждается в его услугах в качестве акцензуса, Гиппофос спросил, может ли он прогулять одну из лошадей. Их было всего двенадцать, и он был рад, когда Баллиста назначил ему одну на постоянную должность. Разбойник, ставший секретарём, вскочил на коня, закинул оружие и снаряжение и поскакал через степь. Помимо деревьев, отмечавших место, где протекала река, во всех направлениях простиралось ровное море травы. Ни одна весенняя трава не доходила до подошв его сапог. Вдали виднелись несколько невысоких холмиков странно правильной формы, но больше он не видел ничего, что могло бы укрыть. Разбойников – аланов или кем бы они ни были – которые преследовали их по Танаису, нигде не было видно.

Издалека огромные повозки и волы казались рядами игрушек, разложенных серьёзным ребёнком. Гиппотус наблюдал, как Баллиста ездит взад и вперёд по обозу. Порядок похода был следующим: повозка гудьи, повозка Баллисты с его семьёй, две с солдатами, повозка гаруспика и прислуги, три повозки с припасами, повозка евнухов и повозка Кастриция позади. Гиппотус предположил, что Баллиста намеревался поставить гота впереди в качестве проводника, а двух старших офицеров – по обоим концам. Учитывая его прошлую профессию, Гиппотус не был уверен, что было бы разумно нести половину золота в последней повозке.