Филемуф оживился. «Я отправился», — он употребил варварское слово, — «в царство римлян с боранами и уругундами. Мы были в Трапезунде. Там было много римских солдат. Они были пьяны, ленивы. У них не было смелости. Мы прислонили стволы деревьев к стенам. Римляне бежали. Мы разграбили город. Он был хорош: много золота и серебра, много вина и женщин, много женщин. Я забрал домой много рабов».

Не зная, как ответить, Мастабатес уклончиво хмыкнул.

«Одна девушка – гречанка, её зовут Олимпиада – очень красивая». Филемуф кашлянул. Старый герул выглядел печальным. «Я взял её в четвёртые жёны. Она доставила много радости мне и моим братьям. Но теперь я болен. Если мне придётся умереть, это не пойдёт ей на пользу». Герул начал плакать – открыто, без стыда.

Палатка вдруг показалась Мастабатесу очень тесной. Дым был удушающим. Удлинённые черепа герулов становились всё более демоническими. Уродливая голова Калгака выглядела не лучше. Вкус миндаля был приторным. Мастабатеса подступала тошнота. Ему нужно было выбраться.

Спотыкаясь и бормоча извинения, он дополз до отверстия. Услышав смех, он решил, что это издевательство.

Воздух снаружи был прохладным. Он мог дышать. Он жадно глотнул воздуха. Он оперся на растяжку. Ночь была тихой, безоблачной. Над головой кружилось звёздное небо.

«Слишком много кобыльего молока?» — Голос был пьяным, но добрым. Мастабатес не заметил, как кто-то приблизился.

«Вот», — мужчина передал амфору, — «это уберёт привкус, очистит ваши нёба. Это Арсиен. Не благородное вино, но лёгкое и чистое».

Мастабатес выпил. Ему стало лучше. Он был удивлён проявленным к нему вниманием.

'Спасибо.'

«Не думай об этом». Другой взял вино обратно, сделал большой глоток. Он слегка покачнулся. «Прекрасная ночь».

'Это.'

«Ночь бесконечных возможностей, ночь дикого пиршества. Пойдём со мной».

Словно во сне, Мастабатес пошёл рядом с ним. Они освещали путь факелом.

«Один из курганов вскрыли — грабители гробниц, наверное. Пойдём и посмотрим, правда ли, что древние вожди пируют по ночам».

«Нет, я не уверен…» У Мастабатеса не было никакого желания делать что-либо подобное.

«Боишься?» — усмехнулся другой, обнажив очень белые зубы. «Я тоже. Пойдём, если ты недостаточно мужественный?»

Мастабатес снова пошёл с ним. В его спутнике было что-то странно притягательное, как это часто бывало с грубыми мужчинами.

Вдали от лагеря, за пределами света факела, было темно. Холм возвышался, массивный и круглый. Сбоку от него виднелся чёрный проём, словно врата в Аид.

Мастабатес последовал за ним внутрь. Проход вёл вниз. Через некоторое время — двадцать, тридцать шагов? — он открылся в выдолбленную круглую камеру. Они переступили через изъеденные червями останки деревянной телеги.

Внутри оказалось просторное помещение – двадцать шагов в ширину. Оно было пусто, если не считать нескольких разбросанных костей и большого кожаного мешка. Всё ценное было разграблено. Пахло землёй и застарелым тлением.

Мастабат осмотрел кости. Их было много — не менее пятнадцати черепов; пара из них были лошадиными, остальные — человеческими.

«Они убили многих слуг вождя, чтобы сопровождать его в подземный мир», — сказал Мастабатес.

«Возможно, но один из герулов сказал мне, что эти курганы часто используют повторно». Он поднял факел, и Мастабатес увидел два входа, помимо того, через который они вошли. Один был заблокирован, другой открыт. «Иногда там больше одной камеры. Грабители часто роют больше одного туннеля».

«А как же их демоны?» — спросил Мастабатес.

Мужчина сделал ещё один глоток. Казалось, он протрезвел. «Не все демоны плохие. В любом случае, только призраки несправедливо убитых причиняют вред живым. Боги позволили им ходить, чтобы наказать тех, кто лишил их божественного дара жизни. У скифов был обычай приносить слуг в жертву, поэтому их убивали справедливо». Он передал амфору Мастабатесу. «Тяжело быть тем, кто ты есть?»

Мастабатес пил, пытаясь привести в порядок свои мысли, одурманенные алкоголем и наркотиками. «Да, это непросто. Мужчины — нормальные мужчины, цельные мужчины — видят в нас дурное предзнаменование: как восточные жрецы, калеки, как обезьяны. Они отворачиваются, если встречают нас. Нет, непросто, когда тебя считают обезьяной».

Мужчина задумался. «Однажды я ходил к прорицателю снов — вероятно, к шарлатану. Он рассказал мне, каким людям ни в коем случае нельзя верить, если они заговорят с тобой во сне: актёрам, софистам, жрецам Кибелы, беднякам и евнухам. Все они порождают ложные ожидания».

«Зачем ты меня сюда привёл?»

«Не доверяйте и пифагорейцам, и пророкам, гадающим по костям, ладоням, ситам или сыру. Но мёртвые всегда достойны доверия». Он протянул руку и коснулся лица Мастабата.

«Я думал, ты один из тех, кто считает мой род дурным предзнаменованием. Я думал, тебе не по душе моё общество», — сказал Мастабатес.

«Мои симпатии и антипатии не имеют значения. Это воля богов». Он провёл тыльной стороной пальца по щеке Мастабатеса, словно оценивая его. «Ты знаешь, кто ты?»

Мастабатес отступил назад. Глаза у мужчины были странные. Всё это становилось всё более странным.

«Думаю, ты действительно не знаешь». Глаза мужчины отсвечивали красным в свете факела. Он стоял между Мастабатесом и двумя открытыми туннелями.

«Нам пора идти». Мастабатес услышал тревогу в собственном голосе. Он был глупцом, пьяным, бабоподобным глупцом.

Мужчина выхватил меч. В мерцающем свете сталь словно заиграла рябью.

Мастабатес сделал еще один шаг назад, паника подступала к его горлу.

Другой наблюдал за ним.

«Ты убил раба в реке», — сказал Мастабатес.

«И многие другие».

Мастабат пошёл вытаскивать свой клинок. Он забыл амфору. Она выскользнула из его рук и с грохотом разбилась. Вино пролилось ему на сапоги.

Мужчина не пошевелился.

Мастабат вытащил из ножен свой короткий меч. «Не стоит отказываться от мужских добродетелей», – подумал он. Даже евнух может оставаться мужчиной.

Другой согнул руку, держащую меч.

«Почему?» — спросил Мастабатес.

Мужчина замолчал, словно ждал этого вопроса, словно ему уже задавали его при подобных обстоятельствах. «Ради вашего же блага и блага других. Потому что боги…»

Мастабатес сделал выпад вперед, направив меч в тело.

Застигнутый врасплох, мужчина опоздал с блоком. Клинок Мастабатеса был всего в вытянутой руке, когда лязг металла отклонил его. Евнух по инерции понёс его. Он врезался в мужчину, который отшатнулся назад.

Мастабатес был чист. Он миновал убийцу, оказался у входного туннеля. Он бросился перепрыгивать через остатки повозки. Под ногой у него подвернулась кость, и лодыжка подвернулась. Он упал, с грохотом ударившись о сухие, бумажные балки. Меч выскользнул из его рук.

У него перехватило дыхание, лодыжка ужасно болела, но Мастабатес тут же вскочил. Он пополз на четвереньках, шаря в грязи в поисках меча. Позади послышался шум. Пальцы сомкнулись на рукояти. Он перевернулся, подняв клинок.

Вспышка ослепительного света, резкий удар – и меч Мастабатеса вылетел из его руки. Сталь закрутилась, покатившись по полу гробницы в её тёмные глубины.

Убийца стоял над ним. В одной руке он держал факел, в другой — длинный меч. Меч был направлен прямо в горло Мастабатеса.

Нет, не опозорюсь. Нет, не умоляю, подумал Мастабатес. Будь мужчиной.

Он задыхался. Убийца тоже. Кроме их дыхания, было слышно только шипение фонарика.

Будь… Меч вонзился вниз. Боль, подобной которой Мастабатес ещё не знал. Его тело выгнулось. Он не мог кричать, не мог дышать. Он захлёбывался собственной кровью. Он смутно различал, как его ноги барабанят по земле. Тьма во всех углах зрения. Ужасно быстро тьма надвинулась и сомкнулась над ним.

IX

«Один и тот же убийца», — сказал Баллиста.

Никто из мужчин не возражал ему. В гробнице их было восемь: пятеро римлян, Кастрий, Максим, Гиппофос, центурион Гордеоний и сам Баллиста, готский гуджа и двое герулов, Андоннобалл и Филемуф. Их было гораздо больше, толпа зевала. Баллиста коротко приказал Калгаку выгнать их. Баллиста знал, что у него вспыльчивый характер, и понимал, почему: над головой нависали тысячи тонн земли, а единственные пути наружу – два длинных и узких, явно небезопасных туннеля, вырытых грабителями. Он бы многое отдал, чтобы просто уйти.

Сцена в комнате не улучшила ситуацию. Она была бесконечно жуткой. Свежеизуродованный труп лежал среди костей, оставшихся после древнего насилия. В свете факелов тени живых двигались по шершавым стенам, словно души, уже готовые порхать, словно летучие мыши, в Аиде. Слишком легко представить себя запертым здесь навечно.

«Зачем засовывать части тела ему под мышки?» — спросил Максимус.

«Жертвоприношения адским богам, — ответил Гордеоний. — Как мы приносим сердце, печень и органы жертвенного животного. Убийца превращает свою жертву в жертву; отвращает гнев богов, покупает их защиту».

«Или что-нибудь более практичное», — сказала Баллиста. «Демон не может обвинить тебя без языка, не может причинить тебе вред без рук».

«И не могу трахнуть тебя без члена», — добавил Максимус. «Хотя с евнухом это, возможно, не такая уж большая проблема».

«Убийца убьет не только рабов», — сказал Баллиста.

«Возможно, нет — евнух был вольноотпущенником», — сказал центурион. «Раб — раб навсегда. Это сразу видно. Помню, как был в банях Византия. Это было в аподитериуме, я как раз складывал одежду в шкафчик».

Баллиста позволила Гордеониусу бежать дальше. В голове всё ещё стоял запах каннабиса и алкоголя. Было легче думать, не разговаривая. Оба тела были найдены за пределами лагеря. Первое могли убить где угодно. Его унесло течением Танаиса. Кровь показывала, что это тело было убито в коридоре гробницы. Мастабат вряд ли рискнул бы выйти из лагеря один. Его, должно быть, выманили.

«Мужчина пронёсся мимо меня, чуть не сбил с ног. Ни слова извинений».

Мастабатес не покинул бы лагерь с незнакомцем, тем более в этом ужасном месте. Убийца должен был путешествовать вместе с ними. Но кто?

«И я повалил его на землю. Его раб бросился на меня, и я сбил его с ног. Избивал их обоих, как собак: кулаками, ногами, деревянной дубинкой».

И почему?

«Когда бьешь человека, видишь его душу».

Конечно, убийца мог быть нанят чужаком. Не боране. Почему-то это было не в обычае готов, не в северных обычаях. Это мог быть Сафракс, король аланов. Конечно, он затаил обиду за поражение у Каспийских ворот. Но, если исходить из этого, гораздо вероятнее, что это был либо Саурмаг, либо Пифонисса: принц, лишённый трона, и презираемая женщина. Суанская королевская семья воспитывалась в мире, где убийство было обычным делом. Они гордились своей изобретательностью в убийствах: ядом, сталью, утоплением, удушением. И Пифонисса прокляла его этим ужасным проклятием.

«Он был всего лишь грязным вольноотпущенником из Ликии, который немного разбогател».

Однако мотивы убийцы могли быть не связаны с внешним миром. Как и его личность, они могли крыться внутри этого странного каравана, бредущего по Степи.

«Даже будучи голыми, как и все мы, я мог сказать, кем он был на самом деле».

Баллиста подумал о своём рабе, Полибии. Сбежал ли он обратно в Пантикапей, или случилось что-то похуже? Если последнее, то убийца был с ними с самого начала.

«Это всего лишь евнух, — сказал Андоннобаллус. — Его легко заменить».

«Он был храбрым…» Баллиста почему-то не мог произнести слово «мужчина». «Ему не занимать было мужества. В прошлом году, когда наш корабль преследовали пираты на Эвксинском море, он вступил в бой. Он не заслужил такой смерти. Никто не заслужил».

«Ты любишь их не больше, чем всех остальных», — сказал Максимус. «В прошлом году в Киликии, когда мы захватили гарем царя Сасанидов, ты на месте убил двух евнухов Шапура только потому, что они плакали, и это тебя раздражало. Что ты сказал? Что-то вроде: «Нам на севере такие никогда не нравились».

Баллиста подавил вспышку гнева. Тогда он был совершенно не в себе, обезумел от горя. Он был убеждён, что его жена и сыновья погибли. Но он не собирался оправдываться; ему совсем не хотелось, чтобы ему напоминали о том времени. К чёрту Максимуса, что он поднял эту тему.

«Посмотрите на голову евнуха; убийца вытер лезвие о его волосы», — сказал гуджа по-гречески с сильным акцентом.

Это была правда. Из раны на горле Мастабатеса и от многочисленных увечий текла кровь, но ничто из этого, похоже, не объясняло слипшиеся волосы. Баллисте вспоминались полузабытые строки стихов из юности, проведённой при императорском дворе. Он декламировал неуверенно, сбиваясь с ритма и вовсе пропуская слова.

Подумайте… возможно ли, что мертвые в гробнице хорошо примут эти почести, которые безжалостно убили его… рассекли ему подмышки и для омовения отерли пятна крови на его голове…

«Что это?» — спросил Максимус.

«Строки из «Электры» Софокла. Клитемнестра пыталась избежать вины за убийство мужа, Агамемнона, вытерев орудие убийства о его волосы. Пусть это будет на его совести. Это он виноват в том, что принес в жертву их дочь, Ифигению. Мастабат упомянул эти строки, когда мы рассматривали тело рабыни Кастрация. Теперь Мастабат — мёртвый».

Баллиста помолчал, размышляя.

Никто больше не говорил.

«Мастабат сказал, что, по его мнению, в расчленении есть что-то большее, не в трагедии, а в эпосе». Баллиста посмотрел на Кастрация и Гиппофоя.

Ни энтузиаст эпической поэзии, ни самопровозглашенный представитель эллинской высокой культуры не отреагировали.

Внезапно тяжесть земли навалилась на Баллисту. Он устал, его мучило похмелье, он был подавлен. Ему нужно было выбраться из этой гробницы. Резко он повернулся к Гордеонию. «Организуй погребение», — сказал он.

Приблизившись к поверхности, Баллиста услышал плач другого евнуха, Амантия.

В туннеле было почти непроглядно темно. Крики людей. Звуки боя приближались. Мерцание далёких факелов придавало ему вид ада.