Фигура сидела на упавшей ветке у берега. В лунном свете Танаис сиял серебром и безмятежно. Лагерь находился довольно далеко на востоке. Ускользнуть оказалось на удивление легко. Несмотря на то, что лагерь находился на самом краю территории Уругунди, где начинались спорные пастбища герулов и аланов, стражи не было. Все в лагере были пьяны от алкоголя и конопли. Ночную тишину разрывали лишь взрывы пьяного, бессмысленного смеха.

Одинокий человек наблюдал и ждал. Река скользила почти незаметно. Мысли о безумии, чистоте и опасности роились в голове фигуры. Боги послали безумие и болезнь на беззаконного убийцу, осмелившегося ступить на священное место. Убийца вершил суд над рабыней евнуха в храме Гекаты, тёмной богини мести. Он никогда не был в лучшем состоянии здоровья, не чувствовал ни капли безумия. И всё же недавно, в глухую ночь, демон маленькой девочки пришёл и встал рядом с ложем убийцы. Она встретила свой конец далеко-далеко, годом ранее. В тот единственный раз Гончая Богов, должно быть, ошиблась. Ритуалы очищения были грязными, но теперь нужно было признать, что они необходимы. Каким-то образом нужно было найти необходимые атрибуты и уединение.

Ухнула сова, заглушив суету ночных тварей. Убийца смотрел на реку, текущую мимо, и думал о воде, о Медее и её брате Апсирте.

Ветра не было, и легко было слышно, как кто-то пробирается к высоким дубам на берегу реки. Наблюдатель остался на месте. Другой подошёл ближе, хрустя ветками и шурша камышем. Взлетела ночная птица. Что-то должно произойти, подумал тот, кто ждал.

«Где ты?» — Голос был тихим и тревожным.

Наблюдатель молчал, размышляя о возмездии богов.

'Ты здесь?'

«Сюда».

Раб незаметно вышел из тени.

«Сюда». Наблюдатель встал, его лицо оставалось бесстрастным.

Раб подошел, улыбаясь. «Я не был уверен, что ты здесь будешь».

«Вам лучше довериться мне».

«Да, конечно, хочу. Хочу. Но так трудно поверить, что ты купишь мою свободу».

«Трудно поверить, но это так. Ты будешь свободен, свободнее любого человека на свете».

Кошелёк, полный монет, передавался из рук в руки. С благоговением держа его, как знак спасения, раб опустился на колени. Он поцеловал руку раба. «Не могу выразить словами свою благодарность».

«Нет, лучше не надо. Другие должны меня благодарить — но будут ли они благодарны, даже если узнают?»

Не поняв афористического изречения, раб поднял взгляд. Другой схватил его за горло, впиваясь большими пальцами в трахею. Застигнутый врасплох, раб мог лишь цепляться за душившие его руки, безуспешно бить по предплечьям. Раб пытался вырваться. Убийца, сцепив руки от усилия, держал его. Медленно раб сгибался назад – почти вдвое. И безжалостное давление нарастало.

В ярком лунном свете их бьющиеся тени казались сгорбленной пародией на какой-то акт любви. Усилия раба слабели. Его лицо покраснело, глаза налились кровью и выпячились. Внезапно он почувствовал резкий запах мочи.

Наконец, жизнь покинула его, раб забился в конвульсиях и замер. Убийца с трудом поднялся, дыша прерывисто. Разминая ноющую спину и разминая ноющие пальцы (по меньшей мере три ногтя были сломаны), убийца подошел к сумке и достал привычные инструменты.

Успокоившись, убийца остановился и прислушался. Слабый звук лиры, какой-то приглушённый гомон из лагеря. Ближе – робкий шорох невзрачных маленьких существ, потревоженных убийством после их ночных занятий. Всплеск рыбы или чего-то ещё в реке. Совершенно не о чём беспокоиться. Убийца понюхал – речной ил, мёртвый тростник, опорожнённое содержимое мочевого пузыря и кишечника; к нему скоро присоединится кровь, много крови.

Убийца смотрел на труп. Он был рабом, таким же злым, таким же пороком, как и любой другой. Деяние казалось правильным, оправданным. Боги одобряли эту дикую справедливость, справедливость Степи.

На этот раз убийца начал с тяжёлой работы: большого тесака и ног. С куском упавшего дерева под лодыжками всё пошло гораздо лучше. Два, три мощных удара, и левая ступня была отрублена. Это был приобретённый навык. Когда кровь чернела в лунном свете, он поднял ступню и остановился, разглядывая Медею и Апсирта. В некоторых рассказах, когда люди её отца настигали её, она отсрочила погоню, сбросив расчленённые части брата в воду. Убийца выбросил ступню в реку. Когда по воде пошла рябь, он закинул другую ногу на импровизированную разделочную доску. Если вода была достаточно хороша для века героев, то она более чем пригодится и в век ржавчины и железа.

VI

Утром было много тумана. Он висел в нескольких футах от воды, медленно свиваясь между рангоутами кораблей и деревьями. Мир померк, и всё погрузилось в приглушённые серые оттенки. В лагере было неестественно тихо.

«Где он?» — спросил Баллиста, застегивая пояс с мечом.

«Вниз по течению», — сказал солдат.

Они двинулись в путь, двое других воинов, а за ними Максимус и Вульфстан, пробираясь сквозь палатки и шатры. Большинство костров погасло. Амфоры и винные бурдюки были разбросаны по примятой траве. Несколько гуляк лежали без сознания там, где упали. Если не считать отсутствия крови и рыдающих женщин, всё это напоминало последствия разграбления.

Следуя за киликийским вспомогательным войском, Баллиста сосредоточился на том, чтобы переставлять ноги. Путь был неровным. Голова болела, а в желудке царило беспокойство. Холодный пот на нём был лишь отчасти следствием тумана. Гот, сказавший ему, что от каннабиса нет похмелья, солгал. Но, должен признать, он выпил и немало вина.

За лагерем трава была выше и очень мокрой. Сапоги Баллисты вскоре промокли, брюки до колен тоже. Туман здесь казался гуще. Противоположного берега реки не было видно. Лишь слабое освещение, намёк на тепло, указывало на восходящее солнце.

Миновав рощу высоких дубов, солдат свернул к реке. Они пробрались сквозь заросли камыша и остановились у кромки воды. Высокий вяз затонул, и существо запуталось в его облупленных белых ветвях.

«Что ты здесь делал?» — спросил Баллиста.

«Сру, Доминус».

«Ты туда пошёл?»

«Только чтобы вытащить его из течения, чтобы он не дрейфовал вниз по течению».

Баллиста изучал камыши и грязь. Он смутно осознавал, что за ним приближаются ещё люди. Там, где солдат прошёл туда-сюда, была чёткая тропа; никаких других помех. Убийство произошло не здесь. Тело уплыло по реке. Невозможно было сказать, насколько далеко. Обернувшись к двум другим помощникам, он велел им вытащить его на берег. Они оглянулись на него, измученные и полные сомнения.

«Это был приказ», — резко сказал он.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу», — бормотали они.

Вода будет холодной, и они, несомненно, страдали от пережитого накануне, но дисциплина у солдат, отделённых от первой киликийской когорты конных лучников, была хромой. Баллисте придётся поговорить с Гордеонием, хотя он не был уверен, что это поможет: центурион и так был педантом.

С неохотой, граничащей с тупой наглостью, в каждом движении помощники спустились по скользкому берегу и плюхнулись на мелководье. Вода доходила им до бёдер. Высокими, преувеличенными шагами они подняли громоздкий, неприятный предмет и, с трудом перетащив его в сторону, дотащили до конца, туда, где их ждала Баллиста, поддерживаемая новообразовавшейся толпой.

Тело было обнажено. Там, где не было следов свежей грязи, оно было бледным от пребывания в воде. Конечности были отрезаны: ноги, руки, пенис. Лицо было изуродовано: уши и нос отсутствовали, глаза выколоты. Из отверстий и ран текла вязкая жидкость. Евнух Аманций отшатнулся и шумно вырвал. Остальные смотрели с отвращением. Из лагеря прибывало всё больше людей, привлеченных мрачными новостями.

Баллиста успокаивающе положила руку на плечо молодого Вульфстана и задала окружающим очевидный вопрос: «Кто там?»

Никто не ответил. В таком состоянии человека было бы трудно узнать.

Отложив ножны в сторону, Баллиста присел и начал рассматривать изуродованный труп. Он вспомнил, как много лет назад осматривал другой труп в туннеле города Арете. Тогда у него не было похмелья, и он мыслил ясно. Сегодня любая мелочь давалась бы с трудом, не говоря уже о таком.

К нашему раздражению, какой-то дурак в толпе пел молитву-апотропею на греческом. Баллиста подумал, что уже слишком поздно отвращать зло.

На шее были синяки, проколы и короткие разрывы кожи от ногтей. С кряхтением и усилием Баллиста наполовину развернула тело. Вульфстан наклонился, чтобы помочь — у мальчика был характер. Других очевидных смертельных ран не было. Мужчина был задушен.

Они откинули тело на спину. Баллисте пришла в голову мысль, что человек, возможно, был жив, когда его изуродовали. Баллиста почувствовал, как к горлу подступает тошнота. «Не смеши меня», — сказал он себе. Конечно, он уже был мёртв; его задушили.

«Короткие волосы, тёмные — грек или римлянин, а не гот». Гуджа появился позади Баллисты. Как всегда, старуха образовала не слишком привлекательную свиту из одного человека.

«Да». Баллиста пошевелил рукой. Он не мог вспомнить, как быстро тело застывает после смерти и когда оно снова расслабляется. Погружение в холодную воду, вероятно, всё равно что-то меняет.

«Я думал, что кочевники, такие как аланы, только скальпируют или обезглавливают своих жертв», — сказал Гиппотус.

Очевидно, он тоже заметил всадников, преследовавших их последние три дня. Ни Баллиста, ни, насколько ему было известно, Максимус никому об этом не говорили. Гуджа вряд ли проболтался. Но Гиппофос был бандитом. Должно быть, он был опытен в полевых условиях, преследовании и уклонении. И всё же странно, что он не сообщил о преследователях. Возможно, как и сам Баллиста, он не хотел расстраивать отряд.

«Нет, они всегда отрезают правую руку или предплечье», — вмешался переводчик. «Они делают из кожи сбрую для своих лошадей». Биомасос воодушевлялся своей самопровозглашённой ролью местного эксперта. «Они также вырывают глаза, но обычно только у живых пленников. Они ослепляют не только тех, кого держат в рабстве, но даже тех, за кого хотят получить выкуп. Это самая варварская раса на земле, если не считать герулов».

«И многие говорят, что мы, суанцы, дикари, но в то же время мы очень кроткие люди, самые иринейские, если можно так выразиться», — голосом, полным оправдания, произнес Тархон.

Баллисте снова стало плохо. Он только что обнаружил отсутствие языка. Он вдыхал носом, выдыхал ртом; вдыхал носом, выдыхал ртом. Почувствовав его неприятные ощущения, Вульфстан передал ему кожаную флягу с водой.

«Это напоминает мне что-то из поэзии», — сказал Мастабатес. «Возможно, из какого-то эпоса».

Зная его пристрастие к этому жанру, Баллиста взглянул на Кастриция. Тот лишь пожал плечами, промолчав.

«Не эпос, а трагедия», — объявил Биомасос. «Эсхил, Хоэфоры». Толмач быстро становился невыносимым. «После того, как ей удалось заставить Эгисфа убить Агамемнона, Клитемнестра расчленяет тело своего мужа».

Баллиста был уверен, что он не единственный, кто думал о другой обиженной женщине, движимой желанием убийства. Пифонисса находилась неподалёку, в Суании, сразу за аланами, а её брат Саурмаг – среди кочевников.

«Вы найдёте это более известным из «Электры» Софокла, — заявил Мастабат. — Но я всё же думаю, что где-то в эпосе есть нечто более уместное».

Игнорируя начитанных эллинов, Баллиста сосредоточился на расчленении. Порезы и разрезы были аккуратными, словно сделанными с практикой. Это было совсем нехорошо.

«Кто-то должен знать, кто он», — сказал Максимус. «Кто пропал из римской группы?»

«Моего раба не было в палатке, когда шум разбудил меня, — сказал Кастраций. — Я его ещё не видел».

«Это он?» — спросил Баллиста.

Низкорослый римлянин приблизил свое острое, заостренное лицо к ужасному лицу трупа. «Возможно».

Туман не рассеялся ни в тот день, ни на следующий. Под ним лагерь был подавлен, не в духе. Влажная ловушка была частью этого, но в большей степени это было следствием кутежа. Было много досужих домыслов, но смерть раба-секретаря, похоже, не слишком тяготила большинство, даже его хозяина, Кастриция. Были выставлены стражники-уругунди, и большинство считало, что смерть их не касается. Рабы часто умирали – от болезней и лишений, от рук своих хозяев или друг друга; свободные были выше подобных вещей.

Вульфстан прислуживал Баллисте. Оба дня этот могучий воин большую часть времени проводил в своей палатке, а с ним Максимус и старый Калгакус. Как и положено людям с похмелья, они ели и пили в огромных количествах, беспорядочно переминаясь с ноги на ногу. В середине утра первого дня Максимус переключился на вино – собачья шерсть, ничто не поможет привести вас в порядок; остальные двое к нему не присоединились. Разговор в палатке был бессвязным, бессвязным, но, словно собака, возвращающаяся к собственной блевотине, всегда возвращался к убийству.

«Это не в стиле готов, — сказал Баллиста. — Видерик и его бораны набросятся на меня напрямую. Они будут меньше о себе думать, если не станут открыто вести кровную месть».

Максимус рыгнул. «Я думаю, это скорее аланы, или этот злобный суанский ублюдок Саурмаг, или, может быть, его ядовитая сестра. Увечье пришлось бы по вкусу твоей девчонке Пифиониссе. Как говорили греки, в этом видна женская злоба».

«Любить женщину – всё равно что отправляться в путь по льду с двухлетним жеребёнком, норовистым и необъезженным». Калгак иногда любил цитировать северные пословицы. «Конечно, – добавил он, – это может быть совсем не так. Раб был в Албании с Кастрицей, его судьба могла последовать за ним и оттуда – это не так уж далеко. Ваш маленький римлянин с тех пор изменился. Именно после этого он начал выдавать себя за македонянина, а мы все знаем, что этот маленький засранец родом из Галлии; и вся эта чушь про демонов – хорошего, что сидит у него на плече, и про духов смерти, которые его до смерти боятся. Он так же спятил, как Гиппофей со своим физиономом…»