«Единственный аргумент против клеймения всех этих людей — то, что эти мерзавцы осознают свою численность. Даже трусы черпают смелость в численности».

И вот оно снова появилось — что-то двигалось на невысоком холме среди деревьев. Не одно, а несколько, держась в тени, далеко от берега реки.

«У старых спартанцев была правильная идея относительно своих илотов — позволить молодым выйти и выследить некоторых из них, убить нескольких и держать остальных в постоянном страхе».

На мгновение укрытие рассеялось, и Максимус ясно увидел их. Трое всадников в мехах и остроконечных шапках ехали рысью на своих пони-кочевниках.

«Да, я их видел», — тихо сказал Баллиста. «Алани?»

«Алани — трое из них следят за нами», — у Максимуса было острое зрение.

«Гуджа тоже их видел», — сказал Баллиста.

Гот смотрел на черную воду.

«Он, кажется, не слишком обеспокоен», — ответил Максимус.

«Нет, совсем нет».

На скамьях позади них Кастриций спорил с Гордеонием. «Рабство ничего не меняет, центурион. Любой образованный глупец знает, что в каждом из нас есть искра божественного начала. Что касается меня, когда я был в шахтах, мой добрый демон не покинул меня».

Максимус наклонился к Баллисте и прошептал ему на ухо: «Теперь, пожалуйста, разберись. Мы идём, чтобы разобраться с вождём кровожадных герулов. Чтобы добраться до него, нам придётся несколько дней ехать мимо пастбищ почти столь же кровожадных аланов, вторжение царя которых в Суанию мы отразили в прошлом году у Каспийских ворот».

«Сафракс, — сказал Баллиста. — Имя короля аланов — Сафракс».

«Ладно», — сказал Максимус. «Теперь я думаю, что твой человек Сафракс, когда не занят своими стадами, сидит в своей палатке и размышляет о том, какую ужасную месть он совершит, если его боги будут столь милостивы и отдадут нас ему в руки».

«Вероятнее всего», — кивнул Баллиста.

«А в шатре с ним будет этот мерзкий засранец Саурмаг, капающий ему в ухо ядом. Ибо, судя по его виду, суанский князек вряд ли простил бы нам, что мы свергли его с престола родной земли».

«Суанский королевский дом, похоже, не слишком склонен к прощению», — сказал Баллиста.

«А сразу за Аланами, высоко в горах Суании, будет жить Пифонисса, жрица Гекаты, которую ты трахнул и бросил, и которая недвусмысленно прокляла тебя и все, что тебе дорого».

«Деликатно сказано».

«А потом мы только что столкнулись с Видериком и его борани, которые очень горят желанием вести кровную месть против вас. И теперь они неизвестно где».

Баллиста обняла Максимуса. «Не бойся, малыш, я уберегу тебя от этих мерзких людей».

«Великолепно».

«В любом случае, подумай, как нам благоволит судьба. Другое племя готов, которое затаило на нас кровную месть, находится далеко отсюда — тервинги живут в сотнях миль к западу».

«Превосходно», — сказал Максимус. «Я чувствую себя невероятно уверенно. Если посмотреть с этой точки зрения, что на земле или под ней может причинить нам вред?»

Публий Эгнатий Аманций Луцию Кальпурнию Пизону Цензорину, префекту претория, Виру Эментиссимусу.

Если у тебя все хорошо, Господин, это радует мое сердце.

Ваш агент нашёл меня, когда мы покидали Пантикапей. Слава богам, он был сдержан. Настолько сдержан, что поначалу я принял его за назойливого маркитана. Он передал мне ваши новые инструкции и отбыл с конфиденциальными отчётами, которые я составил для вас в прошлом году в Албании и Суании. Я имел неосторожность включить в них непрошеный отчёт о том, как я застал их в Боспорском царстве зимой. Как там утверждается, я полагаю, что Рескупорида V можно вернуть в полное подчинение Галлиену Августу всего лишь за скромное жалованье. В конце концов, только деньги связывали этого неимущего монарха с претендентами Макрианом и Квиетом – да будут забыты их имена. И всё же я должен ещё раз подчеркнуть как внешнюю беспомощность Рескупорида, так и подозрения в интригах внутри его собственного дома.

Как и в прошлом году на Кавказе, я не могу отправить вам эти донесения с поля боя, поэтому сохраню их до нашего возвращения. Должен признаться, что, получив ваши новые указания, я молился всем традиционным богам, которых вы призывали меня домой. Хотя я родился в глуши Абасгии, с раннего детства я жил в Риме. Я не знаю иной жизни, кроме службы при священном дворе Августов. Примите во внимание также, что я евнух, и наше положение делает нас менее крепкими, чем другие мужчины. Убедительно прошу вас, чтобы по возвращении из моря трав я был призван вашим великодушием обратно на безопасный Палатин, чтобы насладиться славой нашего Августа Галлиена.

Аманций отложил стило. Он разгладил своё пышное белое одеяние и вытянул ноги в мягких туфлях. Не слишком ли откровенна просьба? Не слишком ли рано она появилась в письме? Стоит ли смягчить её намёком на Гомера? Цензорин часто цитировал Гомера, но так же часто ошибался в его стихах. Цензорин был человеком подозрительным, и если бы он счёл, что уловил насмешку, последствия были бы слишком ужасны. Аманций оставил всё как есть, взял стило и довольно подробно изложил свои впечатления от встреч посольства с двумя меотскими племенами и с Хисарной из Уругунда.

Амантиус не удержался и закончил послание жалобами:

Легат Скифики, чрезвычайный по приказу, не соблюдает дисциплину, необходимую для посольства Рима. Когда мы покинули Пантикапей, обнаружилось, что один из личных рабов Марка Клодия Баллисты сбежал. В Танаисе мой собственный раб сбежал, прихватив с собой ценнейшую брошь. Легат отклонил – причём публично, в присутствии всех – мою справедливую и разумную просьбу о розыске беглеца. Более того, когда гаруспик обнаружил, что внутренности не подходят, легат приказал бросить их в реку и поручил готскому жрецу, присланному Хисарной, совершить какой-то ужасный варварский ритуал.

В лагере, вторая ночь на реке Танаис, за четырнадцать дней до июньских календ.

В

Мастабат наблюдал, как воины-уругунди строят палатку. Они срубили шесть молодых деревцев и подстригали их. Гуджа наблюдал за работой. На этот раз этой отвратительной старухи не было рядом. Другие готы поддерживали уже пылающий огонь. Запахи свежевскопанной земли и древесного дыма были сильными, всё ещё экзотическими, слегка тревожащими укрытые ноздри дворцового евнуха. От жизни в благоухающих коридорах и колоннадах дворца было нелегко отказаться.

Это был их третий лагерь на берегах Танаиса; первый на южном берегу. Трудно было оценить, сколько они преодолели за эти три дня. Длинные лодки были изящными, а готы Хисарны – искусными гребцами. Но они гребли не слишком настойчиво, и река извивалась причудливо, её медленные, но неумолимые воды всегда нападали на них.

В их плавании было что-то очень однообразное. Извилины реки, густые тростниковые заросли и редкие деревья сужали боковой обзор. Время от времени к руслу присоединялись или отходили более мелкие ветви, открывая проблески нависающих, неподвижных заводей, кишащих насекомыми. Стаи гусей летели по осоке. Однажды на пойме появилось стадо диких лошадей, их каштановые шкуры так ярко блестели в вечернем солнце, что становились неразличимыми. Несколько раз они проходили мимо почерневших, заброшенных поселений. Растительность почти полностью поглотила южные берега.

Готы воткнули концы шестов в землю, согнули их и связали наверху. На этом сооружении они стали развешивать войлочные одеяла. Гуджа, очевидно, настаивал, чтобы шерстяные одеяла были наложены друг на друга и завязаны плотно. Рядом в костре трещали и потрескивали свежие дрова.

Хотя почти всё, что было связано с кочевниками и морем травы, внушало Мастабатесу отвращение, обычно смешанное с ужасом, евнух был рад, что уругунди-готы переняли некоторые из кочевых обычаев. Он был рад, что его пригласили присоединиться к скифским паровым баням. Это было словно вернуться в прошлое, стать персонажем Геродота. И Мастабатеса не смущал предлог разлуки с Амантием. Евнухи должны были держаться вместе. В конце концов, не имея возможности завести собственную семью, они были одиноки, разве что мимолетной милостью правителя. Кто лучше Мастабатеса мог знать, что его коллега не был полностью виноват в своём высоком, женственном голосе, в румянце и потливости, даже в женственных бёдрах и груди? Слишком часто всё это сопровождало это состояние. Но Мастабат не мог понять, что обрезание должно привести к отказу от всех стремлений к мужской добродетели. Неустанные слёзные, по-женски взаимные обвинения Амантия в адрес его беглого раба, бесконечные жалобы на украденную брошь начинали вызывать отвращение у Мастабата. Евнух не обязан был поддаваться женской бесконтрольности или жадности. Было бы неплохо хотя бы на несколько часов от него уйти.

Гуджа обошёл палатку и осмотрел её. Она была готова. Чужеземный жрец подал знак готам у костра. Они отбросили горящие ветки. В жаре взметнулись клубы искр, угрожая листве наверху. Из тлеющих углей, точно используя длинные металлические щипцы, они вытащили раскалённые добела камни. Их поместили в металлическое блюдо, стоящее на четырёх ножках. Гот в кожаных рукавицах схватился за обёрнутую берёзой ручку блюда. Он осторожно донёс его до палатки, встал на колени и протащил себя и свою обжигающую ношу через низкое отверстие.

Гуджа учтиво взмахнул рукой и пригласил гостей войти в паровую баню. Баллиста пошёл первым, его огромная варварская фигура почти загородила вход. Максимус проскользнул легче. Дигнитас остановился, а Мастабатес вполз следом. Он был рад, что надел для этой экспедиции обычный мужской костюм для верховой езды: сапоги, штаны, короткую тунику. Он даже носил короткий меч и кинжал. Некоторые могли бы усмехнуться, увидев евнуха в таком облачении, но это было и практично, и придавало ему чувство собственной значимости.

В шатре было темно. Боясь опрокинуть тлеющую чашу в центре, Мастабат неуклюже прополз вправо. Он наткнулся на гота, который внёс её, и, стараясь не выдать своей неуверенности, принял такую же позу, скрестив ноги. Баллиста и Максимус сели позади гота. Вошли ещё двое или трое уругунди, прежде чем гуджа замкнула шествие. Он поставил у котла маленькую греческую лампу и затянул отверстие шнуровкой.

В палатке сразу же стало жарко и душно. Мастабатес почувствовал, как пот стекает по подмышкам и паху, стекая по спине. Камни, или сама чаша, дрожали от сильного жара. Освещённые снизу маленькой масляной лампой, лица выглядели как будто вырванными из обыденного мира.

Гуджа достал мешок. В нём были семена. Мастабат знал, что сейчас произойдёт. Семена были из растения, похожего на лён, только с более толстым стеблем и более высоким, гораздо более высоким в Скифии. Мастабат знал больше Геродота. Но знать – не значит испытывать. Он успокоил нервы. Всё бывает в первый раз. Должно быть, такой момент был и у готов. С тех пор они так полюбили семена, что один из их вождей даже назвал их Каннабас.

Гуджа бросал горсти семян на раскалённые камни. Густой, ароматный дым – запах, который невозможно было спутать – поднимался клубами; гораздо сильнее, чем от любой паровой бани в Греции. Густой дым резал глаза Мастабатесу, застревал в горле, затрудняя дыхание. Гуджа по другую сторону шатра говорил на северном языке. Кивнув – очевидно, следуя инструкции – Баллиста наклонился над котлом и втянул в себя огромные клубы дыма. Северянин на непривычное время задержал дыхание. Выпустив его со свистом, он ухмыльнулся. Готы рассмеялись. Следующим был Максимус. Амфора с вином пошла по кругу.

Мастабатес в свою очередь затянулся. Держать каннабис глубоко в лёгких было не так уж и неприятно. Выдыхая, он закашлялся. Удивительно, как мало дыма вышло. Гот похлопал его по спине, довольно робко. Мастабатес сделал глоток вина — крепкого, сладкого лесбийского — и почувствовал приятное онемение.

По другую сторону шатра смеялись Баллиста и Максимус. Готы смеялись вместе с ними. Даже суровый гуджа немного смягчился. Мастабат завидовал их сильной конгениальности; их непринужденности как мужчин среди мужчин. Он не выбирал евнухом. Кастрация была незаконна в империи. Тем не менее, императоры и некоторые другие богатые римляне желали иметь евнухов в своих домах – чтобы они присматривали за их женщинами, среди прочего, менее полезного. Абасгия не входила в империю. Ее цари наживались на этой нужде: кастрировали и продавали мальчиков, наиболее выделявшихся своей красотой среди своих подданных. Чтобы избежать мести, они убивали всех родственников мальчиков мужского пола. Мастабат не хотел быть ребенком, проклятым красотой; ни для себя, ни для своей семьи.

Мужчина слева передал Мастабатесу вино. Гот улыбнулся. Он был привлекателен. Он был похож на пергамские статуи умирающих галлов: варварский, дикий и устрашающий, но в то же время суровый и мужественный, настоящий мужчина.

Мастабат улыбнулся готу, выпил, вдохнул дыма. У него закружилась голова. Время вышло из берегов, растеклось. Мастабат, казалось, провёл в шатре уже много часов. Он подумал, что всё было бы иначе, будь он одним из тех, кого кастрировали после полового созревания, или тем, чьи камни были раздроблены, а не вырезаны. У некоторых из них могла быть эрекция. Некоторые женщины искали их. Такие евнухи могли доставить удовольствие, не рискуя забеременеть. Его друг Евсевий был таким. Бедный Евсевий не любил женщин. Бедный Евсевий – он вернулся в Абасгию, был достаточно мужественным, чтобы мстить. Но ему это не удалось. Он просто нашёл смерть, мучительную, ужасную смерть.

Мастабатес принял больше наркотика. Если бы его меч мог стоять прямо, играл бы он в постели Ареса, а не Афродиту? Он не мог сдержать смеха. Это казалось нелепым. Ему нравилось играть роль женщины в сексе с мужчинами. Его удовольствия определялись не физическими недостатками. Внезапно придворный этикет вылетел из его головы, и он громко рассмеялся. Сама мысль о том, что кто-то когда-либо переживал из-за эрекции, казалась абсурдной. Как такое мимолетное удовольствие может нести такой груз ожиданий, такой груз забот и смысла? Мастабатес позволил парам вина и наркотика приятно кружиться в его голове.