Гиппофос рассмеялся. «Тебе это должно подойти, евнух. Гиппократ писал, что из-за влажного, женственного телосложения, мягкости и холодности животов мужчины-кочевники лишены полового влечения. Они измотаны постоянной ездой верхом и поэтому слабы в половом акте. Богатые кочевники — самые худшие. Первый-два раза они идут к своим женщинам, и это не срабатывает, но они не отчаиваются. Но когда это не срабатывает, они отказываются от мужественности, берут на себя женские обязанности, начинают говорить, как женщины. У них есть для них особое название — анарии. Ты хорошо к ним приживешься».

Баллиста подняла голову, жуя баранью кость. «Они убивают только одного из ста? На севере, когда англы и саксы совершают морские набеги, мы приносим в жертву морю каждого десятого пленного».

«Нет, Кириос, — сказал Мастабатес. — Они пьют кровь одного из ста, но убивают и обезглавливают их всех».

«Это лишает набеги всякого смысла», — Кастриций хищно усмехнулся.

«Этот странно выглядящий гуджа снова здесь», — сказал Калгакус.

Звеня амулетами и костями, вошёл высокий жрец; как всегда, старая карга торопливо следовала за ним. «Лодки будут здесь завтра. Такова воля моего царя Хисарны, чтобы я сопровождала вас вверх по реке».

Все знали, что если неоправданный, неочищенный убийца ступит на священное место, его постигнет безумие или болезнь. Богов невозможно обмануть. Тем не менее, стоявшая в храме Гекаты фигура считала, что это место должно быть безопасным.

Небольшой храм находился на севере Танаиса. Гавань, дорога от неё, агора и несколько улиц, ведущих к немногочисленным районам вновь заселённых домов, возможно, были очищены, но большая часть города, включая северный квартал, оставалась заброшенной. Разграбление десять лет назад объединёнными силами воинов уругунди и герулов было жестоким и полным. Дома смертных были разграблены и сожжены; их обитатели – порабощены. Дома богов частично сохранились. Хотя их содержимое – статуи и подношения, как драгоценные, так и не очень – было разграблено или разбито, сами постройки не были сожжены.

Фигура оглядела пыльную пустоту храма. Там было темно, как и положено стигийцам. Свет лился только из маленького, незакрытого ставнями окна высоко в глубине и из того, что просачивалось сквозь слегка приоткрытую дверь. Две колонны возвышались на две трети от входа. За ними не было ничего, кроме жалких останков разбитых терракотовых фигурок. Они не представляли никакой ценности ни для кого, кроме верующих, чьё благочестие и доверие были так жестоко разрушены.

Скрип ржавых петель, и в дверь проскользнула ещё одна фигура. Он пришёл.

«Ты понял?»

При этом вопросе новичок подпрыгнул, его глаза забегали из стороны в сторону, пока он пытался найти говорящего в темноте.

«Вернемся сюда».

Услышав голос, новоприбывший шагнул вперёд. В эти мгновения его лицо было мягким и доверчивым, не обременённым ничем, кроме детской жадности. Он примирительно улыбнулся и поспешил развернуть свёрток, который держал в руках. Чего ещё ожидать от настоящего раба? Ненадёжные по своей природе, они были полнейшей дрянью по определению.

Синие и тёмно-красные камни улавливали, преломляли и, казалось, усиливали тусклый свет. Раб передал ему небольшой тяжёлый предмет. Другой взял его, сделав вид, что рассматривает.

«Ты сказал…» Голос раба затих.

«Да, я». Заткнув драгоценный предмет за пояс, говорящий передал ему тяжёлый и звонко звенящий кошелёк. Раб развязал шнурок, высыпал содержимое на ладонь. С недоверчивостью и неподобающим видом, свойственным его сородичам, он начал открыто пересчитывать монеты, шевеля губами.

Убийца отвернулся и выхватил меч. Клинок с лёгким шорохом выскользнул из ножен. Поглощённый неизвестно какими грязными материальными амбициями, раб ничего не заметил.

Одним плавным движением убийца развернулся и замахнулся. Когда сталь загудела в неподвижном воздухе, испуганный раб поднял взгляд. Он успел открыть рот, чтобы закричать. Лезвие глубоко и тяжело вонзилось ему в левое бедро. Он закричал и упал, словно опрокинутая статуэтка. Он отскочил от одной из колонн. Волоча раненую ногу, он побрел к двери; кровь хлестала по пыльному полу.

Два быстрых шага – и убийца полоснул мечом по правой ноге раба. Тот упал. На четвереньках, истекая кровью, словно свинья на жертвоприношении, он пополз вперёд. Другой не отставал, ступая осторожно, избегая сапогами кровавой кашицы, образовавшейся после мучительных движений раба.

Раб умолял, умолял, обещал всё, что угодно, то, чего обещать не следовало. Гончая Богов бесстрастно смотрела вниз, радуясь своей правоте. И снова, ошибки не было.

Получив достаточно доказательств моральной безупречности деяния, Бич Зла обрушил на противника шквал коротких, рубящих, смертельных ударов мечом по затылку.

Оставив тело, убийца вышел наружу. Всё было тихо, как и ожидалось. Вернувшись в храм, убийца подошёл к кожаной сумке, ранее спрятанной за одной из колонн, и достал оттуда кусок верёвки и излюбленные орудия. Дальше предстояло сделать что-то тяжёлое и ужасное. Убийца на мгновение задумался об их необходимости. Справедливо убитые не оставляют следов; их демон не мстит. Но однажды была совершена ошибка. Убийца знал ужасные последствия. Гораздо лучше быть вдвойне надёжнее.

После этого убийца направился к берегу реки по безлюдной, малолюдной тропе. Наступали сумерки. Утки летели. Вынув позолоченное украшение, убийца взглянул на его сапфиры и гранаты, потускневшие в сумерках. Он на мгновение задумался о тщеславии и выбросил бесполезную вещь в тёмную воду.

IV

Гаруспик Порсенна сунул дымящуюся печень под нос Баллисте.

«Боги неблагосклонны. Ты же сам видишь, органы неблагосклонны. Все они деформированы, а печень — хуже всего».

Баллиста смотрел на отбросы в окровавленных руках жреца. Будучи свидетелем бесчисленных римских жертвоприношений, он никогда не решался изучить тонкости их искусства. Не то чтобы он когда-либо всерьёз отрицал существование римских богов или то, что они могут выражать своё расположение посредством подобных знаков. И всё же, несмотря на все годы, проведённые в империи, они не были его богами, и его народ не прибегал к таким обрядам гадания. Но он знал, что римляне придают большое значение подобным вещам. Моральный дух партии пострадает.

«Принесите в жертву ещё одного зверя», — сказал он. Это было правильно.

Гаруспик тщательно вымыл руки в очистительной воде. Ещё одну овцу привели к берегу реки Танаис. Почуяв кровь, она прерывисто заблеяла. По жесту жреца наёмный флейтист снова заиграл; слишком поздно, чтобы заглушить зловещие звуки.

Это было нехорошо – по меньшей мере, раздражающая задержка. Лодки ждали. Им нужно было подниматься по реке. Баллиста гадал, насколько в этом виноваты боги, а насколько – желание гаруспика подчеркнуть свою значимость. Жрец, как и весь его ордос, обладал развитым чувством собственного достоинства. После Пантикапея Порсенна почти не скрывал, что чувствует себя обделённым вниманием и что его не заботит ни эта миссия, ни служение тому, кого он считал варваром.

Небольшой огонь на переносном алтаре шипел и трещал, когда приносились жертвы — вино и благовония.

Высокая остроконечная шляпа его призвания покачивалась, когда гаруспик окропил вином лоб овцы. Неудивительно, что она вздрогнула; увидев её глазами веры, она кивнула в знак согласия на собственную жертву. Жрец посыпал её спину солёной мукой, провёл по ней священным ножом и тихонько пропел молитву.

Раб поднял зверя, усмирив его судорожные движения. Гаруспик откинул назад его мохнатую голову и ловко перерезал ему горло, так что кровь брызнула на алтарь.

Почти нежно раб положил овцу на спину на землю. Несмотря на ветерок от воды, в воздухе стоял душный запах крови, вина и благовоний, разгорячённых животных и людей. Гаруспик вскрыл живот. Внутренности выскользнули наружу: большие, белые, похожие на колбаски, с едва заметными розовыми и голубыми прожилками. Опытные, сильные руки Порсенны зарылись внутрь.

Один за другим он разрезал и вырывал органы — сердце, легкие, печень — мрачная пародия на безумную акушерку.

Баллиста наблюдал, как он переворачивает их, внимательно изучает, нахмурившись. Неудивительно, как сложится это решение. Он вспомнил историю Александра или спартанца Агесилая? Несчастный, лишённый добрых предзнаменований, он начертал на ладони благоприятные буквы; взяв печень, он отпечатал их на её нижней стороне. Хитро – буквы придётся писать задом наперёд. Циничный трюк, а может быть, божество подсказало ему эту идею.

«Лучше не бывает», — объявил жрец. «Либо другое животное, либо придётся ждать до завтра. Один час, даже мгновение, губит тех, кто начинает слишком рано против воли богов».

«Нет, — сказал Баллиста. — Мы далеко от Рима. В это смутное время у римских богов много неотложных забот в Вечном городе, в провинциях, с легионами. Мы на севере. Мы будем следовать обрядам севера».

«Но…» Гаруспик выглядел ошеломлённым. «Это варварство».

«Мы в варварском царстве», — сказал Баллиста. «Гуджа».

Казалось, ничто не удивляло готического священника. И этот случай не стал исключением.

«Обряды готов-уругунди недалеки от обрядов моего народа, англов. Поведай мне волю богов», — сказал Баллиста.

«Нет, — вспыхнул гаруспик, — вы не сможете поймать этого дикаря в шкуре…»

«Я — тот, кто владеет императорским мандатом. Я буду отвечать перед императором и богами».

«Ты подвергаешь опасности всю экспедицию. Боги природы восстанут против нас. Ты навлечешь на нас их гнев. Август Галлиен услышит об этом».

«Я в этом не сомневаюсь», — сказал Баллиста и жестом велел готу продолжать.

Из своей собольей шубы гуджа достал свёрнутый белый сукно. Старуха, прислуживавшая ему, расстелила его на сухом месте на пристани и поспешила прочь. Тогда гуджа, обратив лицо к небу и воздев руки, начал призывать богов песней, слова которой сливались в одно.

Вызов божеств северных лесов, болот, моря и реки не был быстрым. Их было много, и имена их были многочисленны. Большинство римлян смотрели на него с подозрением. Баллиста считал готского святого великолепным; более чем немного пугающим, как и следовало ожидать. Ветер развевал его длинные волосы, звеня амулетами и костями, и само движение указывало на его иерархическую неподвижность.

Почувствовав внимание богов, жрец перестал петь. Не отрывая взгляда от небес, он опустил руки и достал рунические палочки. Не глядя, он бросил тонкие ивовые палочки на ткань. Затем, всё ещё отворачивая лицо, он опустился на колени и, не колеблясь, поднял три из них. Теперь он склонился над ними, внимательно изучая знаки на них.

Гуджа с уверенностью взглянул на Баллисту.

«Опасность очень велика. Люди будут умирать. Но не сегодня. Это в будущем».

«Как далеко?»

«Руны ничего не говорят», — жрец смел палочки.

Баллиста кивнул. Он был уверен в старом ритуале своей юности. Готы использовали иву, англы – ореховое дерево. Это не имело никакого значения.

«Загружайте корабли. Мы отплывём, как только всё будет погружено», — Баллиста повернулся к рабам у двух туш. «Разделите их, приготовьте мясо. Мы поедим на кораблях».

Пока люди суетились, к Баллисте подошли два евнуха. На этот раз заговорил Аманций, тот, что был с Кастрицей в Албании.

«Кириос, не прикажешь ли ты солдатам обыскать город? Мой раб пропал. И… — евнух выглядел так, будто вот-вот заплачет, — … моя брошь с сапфирами и гранатами, которую я купил в Пантикапее, пропала».

«Мне жаль, что вы их потеряли, — сказал Баллиста, — но времени нет. Он вполне мог сбежать из города; сегодня утром уже вышло не одно торговое судно. Если он прячется в руинах, нас слишком мало, чтобы легко его найти».

Амантиус собирался сказать ещё что-то, но его коллега Мастабатес положил ему руку на плечо и увёл.

Раб, предплечья которого были покрыты кровью, издал тихий звук. Баллиста жестом пригласила его заговорить. «Кириос, что нам делать с долей богов?»

Баллиста посмотрела на органы, оставшиеся после неудачных жертвоприношений гаруспика. «Бросьте их в реку. Если они не нужны богам, то нужны рыбам».

У озера Меотида воды Танаиса сгустились, образовав огромную болотистую дельту. Миссия была хаотично распределена между двумя длинными готскими кораблями. Максимус сидел посередине на головном судне вместе с Баллистой. Готские воины на веслах отчалили от пристани и повели их вверх по тихому рукаву реки, которая к нему вела. По обе стороны возвышалась густая стена камыша с перистыми верхушками. Изредка у воды росли ивы. На невысоких холмах поодаль тянулись рядами другие деревья — дубы, ясени и липы. Больше ничего не было видно, кроме бескрайнего неба.

Евнух Амантиус всё ещё был очень расстроен. «Я бы дал ему свободу. И он знал, как много для меня значил этот браслет».

«Зачем вы, римляне, освобождаете столько рабов? В Суании это не наш путь», — сказал Тархон. «О нет, у нас вы умрёте в своих оковах; никакой надежды. Мы — образец жестокости».

Максимус усмехнулся. «Римляне сказали бы тебе, что это от их врождённой щедрости, от величия души. Возможно, для кого-то так, но для большинства это просто ещё один способ продемонстрировать своё богатство; как владение виллами или прудами для разведения рыбы, или разбивание драгоценностей по пьяни. Посмотри, какой я великий человек; материальные вещи для меня ничего не значат; я не могу сосчитать, сколько рабов я освободил».

«Да, на этот раз ты не совсем неправ, — сказал Калгакус. — Но, как всегда, ты упускаешь главное. Дарование свободы — это пряник, который идёт в комплекте с палками, кандалами, клеймением и распятием. Если ты убежишь или взбунтуешься, мальчик, тебя распнут на кресте, но если ты будешь хорошим маленьким пуэром, то, возможно, однажды тебе даруют свободу».

«Только глупец ожидает преданности от раба», — сказал Гордеоний.

Максимус отвёл взгляд, когда центурион погрузился в очередную пространную тираду в адрес раба; это было по меньшей мере бестактно, учитывая историю жизни нескольких человек, слышавших это. Какое-то движение за южным берегом привлекло внимание Максимуса. Оно исчезло прежде, чем он успел что-либо осознать.