Гиппофос был не единственным, кого изменили горы. Маленький Кастраций уехал в Албанию. Боги знали, что там произошло, но он вернулся изменившимся. В нём всегда было что-то, что-то скрытное и опасное. Какое-то нераскрытое преступление обрекли его на каторгу в юности. Вопреки всему, он выжил, каким-то образом, вопреки закону, вступил в легионы и с тех пор достиг всаднического статуса и высокого командования. Он всегда шутил, что демоны смерти боятся его, что добрый демон оберегает его. Но теперь в этих заявлениях были повторение и серьёзность, которые тревожили, которые намекали на безумие.

Из зала вышел высокий гот, даже выше Баллисты. У него были длинные волосы, а мускулы на руках были перетянуты изящными золотыми ожерельями.

«Я Перегрим, сын Урсио, — сказал он на языке Германии. — Если ты не против, король Уругунди хотел бы поговорить с тобой сейчас».

Внутри Булевтериона было темно. Привыкнув к нему, Калгак увидел, что он имеет почти квадратную форму, а каменные скамьи с трёх сторон уходили в темноту. Это напомнило ему здание совета в Приене. Но здесь были не просто греки в туниках. Скамьи были заполнены вооружёнными готскими воинами.

На полпути к противоположной стороне скамьи были срублены. Там стоял большой трон из тёмного дерева, на спинке которого были вырезаны два ворона. На нём восседал Хисарна, сын Аорика, короля Уругунди. Он был крепким мужчиной средних лет, широкоплечим. На коленях у него лежал обнажённый меч – знаменитый клинок его отца, Железный. Имя короля – Хисарна – означало Железный. С этим правителем, рождённым в Одине, приходилось считаться, как и с его отцом до него. Тридцать лет назад Уругунди представляли собой не более чем комитат из дюжины человек, пришедших с севера, занимавшихся разбоем и продававших свои мечи внаём на берегах Меотийского озера и Танаиса. Под предводительством Аорика, а затем Хисарны, они сражались, плели интриги, вели переговоры и убивали, чтобы стать одной из главных групп в непрочной готской конфедерации.

«Дернхельм, сын Исангрима из англов, почему ты здесь?» — Хисарна говорил на языке севера. Его голос был удивительно нежным и мелодичным.

Баллиста ответил по-гречески: «Я здесь как Марк Клодий Баллиста, посланник автократора Публия Лициния Эгнатия Галлиена Севаста. Мой кириос поручил мне выкупить пленных у уругундов и герулов».

Хисарна улыбнулась и продолжила по-германски: «Неблагодарное дело для обеих сторон. Уругунди не держат пленников из империи. Когда мой племянник Перегрим вернулся из Эгейского моря в прошлом году, за пределами Византии он позволил чиновнику, которого римляне называют прокуратором Геллеспонтских провинций, выкупить всех захваченных им пленников. Те греки и римляне, что жили в Танаисе, теперь мои подданные по праву завоевателя».

Баллиста ничего не сказала.

«Что касается герулов, желаю вам удачи в попытках убедить Навлобата и его длинноголовых воинов».

Из рядов готов раздался низкий гудящий звук веселья.

Баллиста перешла на германский и заговорила вежливо: «Тогда я бы попросила вашего разрешения пересечь ваши земли и попытать счастья у герулов».

«Будет так, как ты пожелаешь», — сказал Хисарна. «Возможно, тебе повезло, что ты гость в моём зале. Здесь есть люди, которых ты знаешь».

По правую руку Хисарны стояло несколько готских воинов. Калгакус увидел, как Баллиста и Максимус напряглись. В тусклом свете Калгак их не узнал.

Хисарна не отрывал взгляда от Баллисты. «Видерик, сын Фритигерна из Борани, тоже мой гость. В моём зале не будет разыгрываться кровная месть».

Калгак обнаружил, что сжимает рукоять меча. Несколько лет назад Баллиста перебил весь экипаж боранского драккара. Они не сдавались, поэтому он убил их — расстрелял из артиллерии с расстояния, а затем, когда они справились с сопротивлением, добил тараном триремы.

«Видерик и его люди уходят завтра», — сказала Хисарна. «Дернхельм, твои люди и ты останетесь в одном из моих залов у гавани, пока не будут готовы лодки, чтобы поднять вас вверх по реке Танаис».

Видерик Борани произнёс, и ненависть звенела в его голосе: «Я гость в чертогах Хисарны и не пойду против своего хозяина. Этого не произойдёт здесь, но между мной и рабом, которого римляне зовут Баллистой, произойдёт расплата. Пусть верховные боги, воинственные Тейвы и громоподобные Фейргунеи, приведут скальков Баллисты к моему мечу».

Баллиста ответил почти мечтательно: «Куда бы ты ни пошел, старые враги найдут тебя».

III

Оставалось только ждать. Баллиста не возражала. Это был опыт, хорошо ему знакомый. С годами он к нему привык. Обычно он ждал чего-то плохого: чтобы центурион взял его в заложники, чтобы он попал в империю, чтобы его допустили в шатер императора Максимина Фракийского, чтобы его привели к кровожадному вождю Хибернии, возлагающему надежды на трон верховных королей этого острова.

В юности он не умел ждать. Часто молился богам, чтобы они поскорее закончили или, наоборот, отдалили приближающееся событие на неопределённый срок. В те дни он, как ребёнок или юноша, верил, что его жизнь имеет цель и предназначение; что её течение может быть определено его волей. Он видел её подобно траектории стрелы. Если он не был лучником или самой стрелой, то, по крайней мере, ветром, способным влиять на траекторию и направление падения стрелы. Сорок одна зима в Средиземье избавила его от этих юношеских заблуждений. Его жизнь текла своим чередом. Он шёл туда, куда его посылали. В греческой трагедии персонажи были игрушками богов. Он находился во власти прихотей ещё более имманентных богов, восседавших на тронах цезарей. Бороться было бессмысленно. Лучше было смириться и ждать.

Бывали места и похуже для ожидания. Зал был недавно построен, всё ещё чистый, достаточно просторный для тридцати трёх мужчин и двух евнухов. Он напомнил ему зал его отца в Германии. Уединиться было почти невозможно, но Баллиста понимал, что его желание необычно. Из зала открывался вид на гавань: и трирема, и готические драккары исчезли. Он наблюдал, как мелкосидящие торговые суда приходят и уходят, слушал крики чаек. Ранним утром первого дня он сидел, глядя на туман, клубящийся над широкой, илистой рекой. Деревья на дальнем берегу росли прямо из воды. Там плавали утки и камышницы.

Позже в тот же день пришёл готский священник. Гуджа был увешан браслетами, его длинные волосы были заплетены в косы с амулетами, костями и другими неопознанными предметами. За ним следовала совершенно отвратительная старуха, сгорбленная и грязная до неописуемого блеска. Священник сказал, что его зовут Вултуульф; более того, он не был склонен разговаривать. Он привёз им скот – несколько кур, двух свиней и четырёх овец – и зерно: пшеницу и рожь.

Ко второму дню они уже привыкли к привычному распорядку, к которому их вели интересы. Чиновники, герольд и ему подобные, держались особняком; даже переводчик держался особняком. Центурион тренировал своих людей, раздраженно топая по набережной. Максим и Кастраций по отдельности исчезли в обитаемых частях города, по-видимому, в поисках выпивки и женщин. Гиппофос последовал его примеру, хотя Баллиста предполагал, что человеческие объекты его вожделения были другими. Два евнуха оставались в глубине зала, тесно прижавшись друг к другу. Калгак сидел, глядя на реку; Тархон сидел с ним в дружеском молчании. Суанец не хотел отдаляться от того или другого – Калгака или Баллисты – с тех пор, как они годом ранее спасли его от утопления в реке Алонтас. Напиваясь — а для него это было обычным делом — он сыпал леденящими кровь клятвами на очень плохом греческом, утверждая свою готовность, даже рвение, вернуть долг, погибнув за них. Учитывая всё это, Баллиста считал, что у него есть все шансы, что это произойдёт, вероятно, довольно скоро, где-нибудь в степи.

Баллиста ел, спал и читал. В Пантикапее продавалось мало книг – предметов роскоши было совсем немного, хотя евнух Аманций потратил часть своих, несомненно, корыстно нажитых денег на позолоченную брошь, украшенную сапфирами и гранатами. Из тех книг, что там были, Кастраций скупил все эпические произведения. Баллиста не возражал. Северянин любил Гомера, и в прошлом году, плавая по Ласковому морю, он с удовольствием слушал Аполлония Родосского, которого читал пожилому сенатору Феликсу, но, в общем, более современный эпос ему не нравился. Баллиста по дешёвке купил все «Истории» Саллюстия и «Анналы» Тацита. За зиму он закончил читать многочисленные свитки первой. Теперь он читал повествование Тацита о правлении Калигулы. Его привлекал бескомпромиссный, практичный пессимизм обоих авторов. Большая часть человеческой натуры слаба, политики коррумпированы, свобода недостижима, libertas на самом деле не более чем слово.

К пятому утру Баллиста устал ждать. Он позвал Калгака и Тархона и отправился к Хисарне. Ночью прошёл дождь. С пепельного холма перед городскими стенами стекали ручейки молочно-белой воды. Вода слегка дымилась на солнце. Стражники-уругунди у ворот, казалось, не были ни удивлены, ни заинтересованы их появлением. Однако при их появлении один из них пошёл вперёд, в город.

На агоре было тише, чем в первый раз. Рабы всё ещё трудились над гимнасием, но их усилия казались беспорядочными и безынициативными. У здания совета никого не было. Дверь была закрыта.

Баллиста толкнула дверь и вошла. Просторный зал был пуст, пустые скамьи тянулись до самых мрачных стропил. Трон Железного исчез. Пылинки медленно кружились в свете, падающем из двери.

Баллиста сел, задумавшись. Калгакус сел рядом. Тархон, явно нервничая от пустоты, бродил вокруг, всматриваясь в тени, словно ожидая появления угрозы.

«Борани были здесь, а теперь их и уругунди нет», — сказал Баллиста.

«Да, это может означать что-то или ничего», — ответил Калгак.

«Дурное предчувствие, Кириос, — мрачно заявил Тархон. — Много злобы».

С театральной внезапностью длинная тень ворвалась в Булевтерион. Гуджа стоял в дверном проёме, окружённый сиянием. Солнце блестело в его волосах. Старуха стояла позади него.

«Хисарна, сын Аориха, ушел», — сказал жрец.

«Где?» — спросил Баллиста.

«В другое место. Скоро за тобой приплывут лодки».

'Когда?'

«Скоро. Тебе стоит вернуться в зал».

'Почему?'

«Так безопаснее. Многие тебя ненавидят. Некоторые боги тебя ненавидят. Дернхельм или Баллиста, многие были бы рады увидеть тебя мёртвым».

Не было смысла отрицать это, не было смысла спорить.

Он находился в жарком восточном городе. Повсюду была пыль. Люди бежали, кричали. Максимус был с ним на улице, выглядя до нелепости молодым.

Мужчины выбегали из отвратительного тёмного входа в туннель. Это были римские солдаты. Они бежали прочь. Где же Калгак? Старый ублюдок был там — слава богам за это. Мимо проносились солдаты, толкаясь, охваченные паникой. Если бы Баллиста не отдал приказ, персы взяли бы город. Но Мамурра всё ещё был там, внизу.

Максимус что-то кричал. Солдат врезался в Баллисту. Выбора не было. Баллиста отдала приказ. Максимус кричал: «Нет, нет, его нельзя здесь оставлять». Мужчины с топорами двинулись вперёд — бах, бах, когда они принялись за дело. Калгакус говорил, что это необходимо — они всех убьют.

Земля осыпалась с потолка туннеля. Раздался резкий треск. Подпорки шахты не выдержали. Туннель обрушился. Вырвалось облако пыли.

Мамурра все еще был там.

Баллиста резко проснулась. Сон рассеялся, как дым, оставив после себя чувство невыносимого страха.

Сердце бешено колотилось, он пытался открыть глаза, боясь того, что увидит. Он посмотрел на отверстие в занавеске, широко раскрыв глаза. Ничего. Ни высокой фигуры в капюшоне. Ни серых глаз, полных ненависти. Он оглядел небольшое, отгороженное занавеской пространство. Лампы не было, но света из основной части зала было достаточно, чтобы увидеть, что он пуст. Максимина Фракийца там не было.

Баллиста прожил всего шестнадцать зим, когда убил императора при осаде Аквилеи. Максимин Фракиец был тираном, жестоким тираном. Но Баллиста принес ему военную клятву. Он нарушил его таинство. Другие мятежники обезглавили тело императора. С тех пор демон этого ужасного человека преследовал Баллисту. Появления были редкими, но совершенно ошеломляющими. Жена Баллисты говорила, что это всего лишь кошмары, вызванные истощением или стрессом. Юлии это было легко. Она была эпикурейкой, а Баллиста — нет. Но он хотел, чтобы она оказалась права.

Внезапно, словно прорвало плотину, сон вернулся к нему, странный в своей ясности. Бедный, бедный Мамурра. Баллиста оставил своего друга умирать в одиночестве, в темноте.

На следующее утро лодки не пришли. Семья и остальные пообедали вместе в зале.

«Почему Хисарна назвал герулов длинноголовыми?» — спросил Баллиста.

«Бинтование черепа», — сказал Гиппофос. «Это макрофалы, о которых писал Гиппократ. Они накладывают тугие повязки на мягкие черепа младенцев, прежде чем они как следует сформируются. Их головы вырастают длинными, заостренными, сильно деформированными. Через одно-два поколения природа начинает сотрудничать с обычаем. Если у лысых родителей часто рождаются лысые дети, у сероглазых — сероглазые, если у косоглазых родителей рождаются косоглазые дети, то почему бы у длинноголовых родителей не родить длинноголовых детей?»

«Это отличная идея», — сказал Максимус. «Если ваши кочевники превратят черепа своих врагов в чаши для питья, то чем больше череп, тем больше напитка в вашей чаше».

«Не стоит шутить», – сказал евнух Мастабат, впервые публично выступая с момента прибытия в Танаис. «Они не похожи ни на один другой народ. Они приносят пленников в жертву своему богу войны. Первому пленнику из сотни они обливают голову вином, перерезают горло, собирают кровь в кувшин, проливают часть на мечи, а остаток выпивают. Остальным они отрезают правые руки и обезглавливают их. С рук сдирают кожу и используют её как чехлы для колчанов. На головах делают круговой надрез на уровне ушей, отряхивают кожу, соскребают её коровьим ребром и сшивают их вместе, превращая в лоскутные одежды. Череп изнутри отделан золотом, а снаружи кожей. Когда к ним приходят важные гости, они выносят эти ужасные кубки и рассказывают свою историю. Они называют это мужеством. Степи – ужасное место, населённое ужасными людьми».