Сколько времени этим ублюдкам понадобится, чтобы добраться сюда? Издалека, сквозь завывание ветра, до него доносились крики.

С удивлением он понял, что думает не о Баллисте и не о Ребекке с Саймоном. Он услышал грохот волн о скалы, уловил запах торфяного костра, мельком увидел смутное женское лицо.

XXXI

«Там!» — указал проводник-герул Рудольфус.

Баллиста прикрывала ему глаза, хотя солнце не пробивалось сквозь низкие, быстро движущиеся облака. Воздух был полон пыли и мусора, подхваченных северным ветром. Он больше ничего не видел.

«Справа от трёх курганов, далеко за ними».

«Я вижу», сказал Максимус.

Баллиста прикрыл правую сторону лица, пытаясь защититься от песка. Глаза слезились. Тонкое пятнышко более плотной пыли мелькнуло на мгновение, а затем снова растворилось в общей темноте.

«Как далеко?» — спросил Баллиста.

Герул задумался. «Четыре мили, может, чуть больше».

«Довольно большое расстояние», — сказал Баллиста.

«Недостаточно далеко». Герул подтолкнул своего пони, и двое других сделали то же самое. «Он показал плохое время. Мы догоним его сегодня».

Как Гиппофос надеялся избежать наказания? Возможно, если бы он застал Калгака врасплох и сумел убить его без шума, он попытался бы выдать это за дело конокрадов. Не веря в такой исход, Гиппофос отвязал лошадь, оседлал её и оставил на привязи в темноте степи.

И это была его роковая ошибка. Грек ничему не научился за время, проведённое в степи. Он взял одну лошадь. У троих преследователей было девять; восемь теперь, когда одна захромала и её отпустили.

Не то чтобы это принесло им хоть какой-то прок без Рудольфа. Баллиста поражалась тому, как герулы выслеживали Гиппофоса на западе последние два дня. Поверхность степи была слишком иссушена, чтобы на ней можно было оставить следы. Время от времени Рудольфус терял нить и вынужден был оглядываться. Он спрыгивал с коня, всматривался в выжженную траву и щупал землю. В конце концов, он удовлетворённо хрюкал и снова вскакивал в седло. Лишь однажды – кучку конского помёта – Баллиста смогла заметить хоть какой-то след.

Они ехали быстрым галопом. Каждый раз, когда раздавался гром, рыжий сармат Навлобатес, которого Баллиста дала ему, вздрагивал и прижимал уши. Герульские пони не обращали на это внимания. Дождь вот-вот должен был пойти. Судя по облакам, он будет сильным.

В лагере царил хаос после того, как они нашли Калгакуса. Хаос, а затем тяжёлые решения. Держа голову старика на коленях, Баллиста вышел из себя, крикнул остальным, чтобы те замолчали, заткнулись на хрен и дали ему подумать.

Одинокий всадник, даже с одной лошадью, обогнал бы колонну. Преследовать могли лишь немногие, и им нужны были запасные лошади. Баллиста сразу понял, что ему нужен Рудольфус. И он не собирался оставаться без Максимуса, особенно сейчас.

Тархон умолял о встрече. Он ворчал. Он не справился со своим долгом. Он должен был восстановить свою честь. Страсть заставила его вернуться к родному суанскому. Никто больше не понимал слов, но смысл был ясен.

Баллиста оставался непреклонен. Колонна не могла быть слишком лишена бойцов; Степь была полна сломленных воинов. К тому же, — сказал он суанийцу, — один из них должен был остаться с Калгаком.

Они безжалостно бросили багаж и забрали шестерых пони в качестве запасных. Кастрация остался командовать. У него остались два помощника, два бывших военных раба и Тархон. Шести вооружённых людей должно было хватить. Переводчик Биомасос проявил мужество. Их должно было хватить, чтобы расправиться с любыми бандитами, кроме самых отъявленных и отчаянных.

Кастраций получил инструкции от Рудольфа. Они сводились лишь к продолжению движения на юго-запад. Восемь дней лёгкого марша – и они доберутся до Меотийского озера, а то и до самого порта Танаис. Переводчик говорил на всех местных языках. По пути встречалась вода, и у них было достаточно провизии. Баллиста почти не беспокоился на этот счёт. Такой человек, как Кастраций – человек, переживший рудники, разграбление Ареты и всё остальное, что с ним случилось в Албании, – вряд ли потерпит неудачу.

Баллиста чувствовал вину за те разы, когда думал, что убийцей мог быть Кастриций. Куда более сильное чувство вины пыталось прорваться в его мысли. Он подавил его. Время для этого настанет, когда эта погоня закончится. Всеотец, за все эти годы он ни разу не удосужился спросить, какие похороны хочет Калгакус.

Первые капли дождя взъерошили пыль на равнине. Вскоре дождь обрушился на него, ударяя под углом, стекая по лицу и забрызгивая плащ.

Баллиста крикнула Рудольфусу: «Не будет никакой пыли».

Герул обернулся, щурясь от ливня. «Будут следы. Его конь долго не продержится».

Они сменили лошадей, поели вяленого мяса и выпили молока. Герул пересаживался с одного пони на другого, не спешиваясь даже для того, чтобы помочиться. Когда они тронулись в путь, Рудольфус рассеял их по равнине.

Баллиста, одиноко ехавшая на правом фланге, вспомнила слова, сказанные Джулией много лет назад: «Мёртвые не страдают; это касается тех, кто остался».

Калгакус был жив, когда он добрался до него. Но с глазами, лишенными надежды, и ртом, лишенным дара речи… Баллиста снова заплакал.

Внизу, во тьме гробницы, Гиппофос ждал. Теперь им осталось недолго ждать. Он видел, как они приближались с вершины кургана. Три всадника, каждый с упряжкой пони на поводу. Даже сквозь дождь на таком расстоянии их невозможно было спутать: Баллиста, Максимус и проводник-герул.

Гиппотус надеялся, что они увидели его силуэт на горизонте. Он привязал лошадь прямо у входа, чтобы они знали о его присутствии.

Именно история из «Физиогномики» Полемона побудила его к долгому путешествию в это тёмное место. В городе Перге, в земле Памфилии, жила женщина. Женщины там ходили под покрывалами – как и положено порядочным эллинским женщинам – видны были только глаза и нос. Полемону этого было достаточно. «Какое великое зло вот-вот обрушится на эту женщину», – возвестил он. Знаком было то, что её ноздри потемнели, глаза расширились и позеленели. Голова её часто двигалась, а ноги при ходьбе стучали друг о друга, словно от страха. К удивлению спутников Полемона, кто-то подбежал с криком, что дочь этой женщины упала в колодец возле их дома и утонула. Женщина сорвала с себя покрывало, разорвала переднюю часть платья и сбросила с себя одежду – даже набедренную повязку из египетского или греческого полотна. Обнажённая, она упала ниц, рыдая по своей любимой дочери.

Это был первый шаг на пути Гиппофоя. Физиогномика не только позволяла заглянуть в душу человека, но и предвидеть его будущее.

Полемон также встретил человека из Лидии. Цвет его кожи был тёмным, склонным к красноте, словно он выпил вина или был в гневе. Он был силён, лодыжки у него были толстые, пальцы рук и ног короткие, а голос – отвратительно хриплым. Конечно же, глаза у него были злые. Он часто скалил зубы, словно дикий кабан, бросающийся на своего охотника. Полемону было очевидно, что этот человек полон тирании и злобы, часто грозит злом; он был убийцей и кровопролитием. Но никто, кроме Полемона, не подозревал об ужасах, которые сотворит этот человек.

Соседи этого человека праздновали праздник. Мужчина прислал им корзину с едой. Корзину поставили среди приношений и открыли. Наверху стояли блюдца с раковинами устриц. Но под ними лежала отрубленная голова.

Эта история стала откровением для Гиппопота.

Соседи проклинали убийцу, осквернителя праздников. Полемон был среди тех, кто его проклинал. Пока физиономист был жив, он не забывал проклинать его. Но Полемон этим и ограничился.

Боги доверили историю Полемона Гиппотою. Он был в этом уверен. В отличие от Полемона, он не стал бы сидеть сложа руки и позволять злым людям делать то, к чему их толкает извращенная натура. Зачем боги даровали человеку науку физиогномики, способность предвидеть будущее, если не для того, чтобы предотвратить подобные ужасы? Когда Гиппотой читал эту историю, Гончая Богов родилась. Годами Гиппотою трудился – в одиночку и тайно – выполняя необходимую и опасную работу богов. Он был их Бичем Зла.

Даже в глубине кургана всё ещё слышался гром. Гиппофос ухмыльнулся. Всё это выглядело как нельзя более апокалиптичным. Курган был идеален. Он потратил уйму времени, проверяя те, мимо которых проходил, но этот был абсолютно идеален; его совершенство можно было увидеть, только оказавшись внутри.

Он не хотел убивать Баллисту. Выражения его лица были противоречивыми. Но это вполне могло быть необходимо. Если бы это было так, он бы, по крайней мере, вытер кровь с головы. Полное расчленение – весь ритуал из «Аргонавтики» Аполлония – было бы безопаснее. Гиппотою меньше всего хотелось, чтобы его преследовал демон северного варвара. Маленькая девочка из Эфеса была достаточно ужасна.

Максимус был совсем другим. С густой тёмной шерстью дикого зверя и непрестанно смотревшим взглядом врага истины и любителя ложных домыслов, он нуждался в убийстве. Любой физиогномист мог бы сказать, что если его оставят в живых, это повлечет за собой неисчислимые страдания и гибель множества людей. Большую часть этого путешествия Гиппофос не знал, кого убить первым: его или старого каледонца.

Герул в любом случае не имел особого значения. Увидев мерзость с ослом, Гиппофос понял, что все герулы — гнилы, недочеловеки, близкие к тем животным, с которыми они спаривались. Как назло, у Рудольфа не хватало почти всех пальцев на правой руке, что позволяло легко его усыпить.

Гиппофос не боялся смерти. Но он не собирался умирать здесь, в этой подземной тьме. Боги не хотели этого. Они держали его в своих руках во многих тяжких местах. Они сделают это снова. Их работа должна продолжаться. Они приведут его обратно к свету.

Вернувшись в империю, в цивилизацию, он переберётся в новое место. Северная Африка привлекала его, возможно, в большой город вроде Карфагена. Или, может быть, в Сиракузы на Сицилии. Поместье Баллисты в Тавромении находилось чуть дальше по побережью. У Пса Богов остались незаконченные дела с другими членами семьи варвара.

Он менял имя и внешность. Мысль о таком переосмыслении вызывала у него странное чувство растерянности, словно его жизнь до сих пор была чем-то нереальным, плодом его собственной уловки или ловкости рук.

Люди говорили, что боги наслали безумие на убийцу, стоявшего на священной земле. Он убил девушку и с тех пор находился в храмах, но боги пощадили его. Он исполнял их работу.

Тем не менее, как только он достигнет Эллады, он должен будет пройти очищение. Он избавится от демона девушки. Трудно будет найти жреца, который согласился бы продолжить, после того как ему расскажут о его поступке. Это не было непреодолимой проблемой. Ясон был очищен Цирцеей. Но Гиппофей очистится сам. Он был ближе к богам, чем Ясон когда-либо был. Весь ритуал, всё, что ему нужно было знать, было в «Аргонавтике» Аполлония, этом бесценном труде.

Сначала ему нужно было избавиться от трёх приближающихся мужчин. Рана, нанесённая ему старым каледонцем, причиняла боль. Она замедляла его движения. Ему нужно было собрать всё своё мужество. Если одной Андреи будет недостаточно, боги помогут.

XXXII

Лошадь стояла у подножия кургана, на котором они видели Гиппофоя. Она была привязана у входа.

Максимус держался в стороне, наблюдая за лошадью и входом издали. Баллиста и Рудольфус осмотрели весь курган. Это был огромный могильный холм, большой в окружности и высотой с трёхэтажный дом. Сверху он порос голой травой, а на нижних склонах зарос колючками, хотя и недостаточно, чтобы спрятать человека. Следы вели только наверх и обратно, и довольно много вокруг входа. Гиппотус несколько раз входил и выходил. Других следов не было, негде было спрятаться. Теперь он был там.

«Я приведу его лошадь», — сказал Баллиста.

«Я пойду с тобой, прикрой проход», — сказал Максимус.

Все трое спешились. Максимус и Рудольфус стреножили коленями своих лошадей, оставив остальных на поводьях. Баллиста привязал своего запасного коня к Максимусу. Он вернулся в седло и стал ждать, пока тот будет готов.

Две шеренги лошадей без всадников повернулись спиной к дождю. Пара тянула траву, остальные пятеро стояли, опустив головы, с несчастным видом. Над ними грохотал гром.

Максимус отвязал налуч от коня и привязал его к поясу. Сгорбившись, чтобы защитить лук от дождя, он проверил лук и выбрал стрелу. Он взял стрелу в правую руку и накрыл лук, а левую руку оставил на оружии. Он прошёл вдоль основания кургана, пока не остановился слева от входа. Он кивнул Баллисте.

Надавив на колени, Баллиста заставил сармата тронуться с места. Переведя его на галоп, он зацепил левой ногой левую заднюю луку седла и наклонился вперёд вдоль правой стороны шеи животного.

Лошадь Гиппофоса была идеальной засадой. Она находилась прямо перед чёрным проходом. Легко представить, как стрела свистит в любого, кто попытается отвязать зверя.

Баллиста натянул поводья и скатился на ноги, подъезжая к коню Гиппофоса. Держа коня между собой и проходом, он перерезал поводья, схватил уздечку и побежал, увлекая за собой лошадей, словно щиты. Когда угол стал слишком острым, чтобы стрелять, не вылезая из туннеля, Баллиста остановился.

Ничего не произошло.

Баллиста снова сел на коня и, ведя за собой коня грека, объехал вокруг кургана, чтобы присоединиться к остальным, не минуя опасного прохода.

Он спустился и добавил лошадей к упряжке. Лошадь Гиппофоя была измотана, но не хромала. Она могла бы пройти ещё немного, прежде чем захлебнуться. Грек решил дать отпор.

«Ты можешь его переждать», — сказал Рудольфус.

«Нет», — одновременно ответили Баллиста и Максимус.

«Вам понадобятся факелы», — сказал Рудольфус. «Я позабочусь об этом». Герул затопал в кусты на холме.

«Я был бы счастливее, если бы у нас были щиты побольше», — сказал Максимус, глядя на небольшой щит кочевника в своих руках.

«Возможно, они будут удобнее в туннеле. Стоит ли нам брать с собой луки?»