Следующими шли вьючные животные. Их было двадцать. Герулы проявили щедрость. В пони они не испытывали недостатка. Их связали в две веревки, и вели двое оставшихся рабов. Кому принадлежали эти рабы, оставалось неясным, учитывая, что и Мастабат, и центурион Гордеоний были мертвы.

Кастриций и один вспомогательный кавалерист находились на фланге к северу, Гиппофос и другой пехотинец – к югу. Двое вольноотпущенников замыкали шествие. Этим бывшим рабам приходилось хуже всех. Любой, кто ехал на дрэге, глотал пыль, поднятую остальными.

Их путь лежал на запад-юго-запад, через море травы. На второй день они должны были достичь верховий Танаиса. Там была переправа. Затем они по прямой доберутся до города Танаис. Рудольфус, проводник, сказал, что это будет лёгкая поездка за двенадцать дней. Баллиста не видел причин не доверять герулам. За завитками татуировок скрывалось открытое лицо Рудольфа. Он потерял три пальца на правой руке, державшей меч, что объясняло, почему он был с ними.

В тот первый день они ехали под ясным небом, пустынным, если не считать изредка пролетающих стервятников и грачей. Они брели по открытой местности, обливаясь потом. Рудольфус сказал, что им не нужно надевать доспехи. Вряд ли они столкнутся с серьёзными неприятностями. Учитывая жару, все были этому рады.

Днём они увидели огромные пульсирующие облака грязно-жёлтой пыли, тянувшиеся на север и катившиеся к ним. Одно из отдалённых стад герулов, сказал Рудольфус. Примерно через час с небольшого возвышения они увидели охристую равнину, усеянную крошечными чёрными фигурками коров – сотнями. Как и основная часть кочевников, они направлялись на юг. Путь предстоял долгий. Рудольфус рассказал им, что стада – овцы, козы и крупный рогатый скот – паслись по пути, проходя обычно не более пяти миль в день.

Они прибыли в Танаис ещё до полудня второго дня. Местность здесь стала немного более извилистой. Они увидели деревья, окаймляющие реку, и почуяли запах воды ещё до того, как она показалась им. Река была широкой, но в основном мелководной. Рудольф повёл их прямо в воду. Они переправили лошадей на узкий островок с рядом деревьев, а затем на другой. Оставшийся участок пути им пришлось переправлять животных вплавь. Баллиста не спускал глаз с Тархона. Суанийец никогда не станет прирождённым наездником. Дорога была довольно длинной, но течение было медленным, и ничего страшного не случилось. Оглядываясь назад, можно сказать, что переправа казалась проще, чем карабкаться по оврагу на более высоком западном берегу.

Они позаботились о лошадях, развели костёр, вытерли себя и багаж и пообедали. После этого, пока большинство отдыхали в тени ив, Максимус вместе с Рудольфусом вдохнул немного конопли. Хиберниец полюбил эту штуку.

Разгорячённый и грязный, не в настроении ни принимать наркотики, ни общаться, Баллиста спустился по оврагу к Танаису, чтобы искупаться. Внизу, у воды, виднелись остатки крошечного поселения. Косяки и перемычки дверей двух хижин всё ещё стояли. Их четырёхугольная монолитность казалась странной на фоне остальных. Стены провисли или исчезли, а над крышами виднелись частичные остовы балок и брусьев. Плетень стены загона для скота обрушился и расплелся. Его покоробленные прутья были разбросаны по пыли, а пары столбов, когда-то державших его вертикально, торчали под сколами, белые, как выбеленные кости.

Баллиста шагал по нему, охваченный общечеловеческим очарованием запустения. Как это случилось? Куда все подевались? Всё, что можно было переносить, давно украли. Серая пыль оседала на его сапогах. Следов пожара не было, но почему-то он не сомневался, что это было оставлено без присмотра. В реке водилась рыба, сюда слетались дичь, почва была плодородной. Ему мерещились две трудолюбивые семьи, образцы деревенской добродетели. Возможно, у одной была дочь, которую нужно было обручить с сыном другой. Они собирались принести в жертву специально откормленного теленка для своей пасторальной свадьбы. А потом появились всадники. В руках у них была сталь, и, вполне вероятно, красные татуировки.

Местность за рекой, хоть и ровная, не была безликой. Она была испещрена узорами сухих ручьёв. Склоны их резко обрывались, словно срезанные лопатой великана. В них росли сероватые кусты, почти не уступавшие по высоте окружающим травам. Они изгибались, словно тёмные татуировки, покрывая лицо степи.

В ту ночь Баллиста лежала, наблюдая за молниями на северном горизонте. Рудольфус сказал, что скоро пойдёт дождь.

На третий день степь вернулась к своему обычному виду – ровная полоса коричнево-чёрной травы до самого горизонта. Северный ветер нагнал облака. Чёрные, без единого просвета, они скользили на юг, низко над головой. Путешественники, двигаясь на юго-запад, словно оказались зажаты между двумя твёрдыми плоскостями, словно пенька между лезвиями Максимуса.

К полудню стемнело настолько, что наступил вечер. Гром раздался из-за туч. Молнии разгоняли мрак спорадическими вспышками чистого белого. В одной из них Баллиста увидел трёх мужчин на пони, ехавших параллельно им на юге. В четверти мили, в полумиле? Невозможно было определить.

«В степи много сломленных, бесплеменных людей, — сказал Рудольф. — Теперь, после победы Навлобата, их стало ещё больше; много аланов, всадников из сирахов, аорсов, подчинённых им племён». Проводник пожал плечами. «И герулов тоже. Страх заставил некоторых братьев сбежать с поля боя. Они были глупцами. Лучше час или два противостоять граду стрел и стали, лучше принять рану, — он поднял правую руку с укороченными пальцами, — лучше даже умереть, чем жить изгоем. Это тяжёлая жизнь; вредная для души. Эти люди видели наших лошадей, вьючных пони и обоз. Они могут попытаться их украсть. Но если их не будет много, они не станут сражаться с нами за них».

Они разбили лагерь рано, под шумным, суровым небом. Баллиста решил выставить пикеты. Чтобы они были начеку и не попадали в рутину, их стали выбирать по жребию каждый вечер. После ужина Баллиста и Максимус первыми заступили на вахту. Они сидели, закутавшись в плащи, по обе стороны конных рядов, к западу от лагеря.

Баллиста чувствовал дождь в буре. До Танаиса оставалось ещё девять дней, и некоторые из них будут дождливыми. День-два в городе, где нужно нанять лодку, ещё день-два – пересечь Меотийское озеро. Ждёт ли их в Боспорском царстве императорский чиновник с новыми приказами? Если да, то, возможно, им придётся снова зазимовать в Пантикапее. Если нет, они смогут переправиться через Эвксинское море в Византий до того, как погода перекроет судоходные пути. Если и там их не будет ждать мандат, он намеревался продолжить путь по суше. Погода будет плохой, но у него всё ещё есть дипломаты, чтобы воспользоваться курсус публичус. Они могут воспользоваться императорской почтой, чтобы добраться до дунайских провинций, пересечь Альпы – если снег не закрыл перевалы – и доложить Галлиену в Медиолан, предполагая, что император находится там с полевой армией.

Он не слишком беспокоился о том, как Галлиен их примет. Правда, он не выкупил ни одного римских пленника и не сумел настроить герулов против уругундов и других готов. Тем не менее, в степях шла война. После сражений на Кавказе он не верил, что Навлобат и Хисарна смогут быстро одержать победу над аланами. Отдалённые перевалы и высокогорные пастбища были усеяны укреплениями и представляли собой идеальную местность для засад. Три племени были слишком заняты, чтобы совершать набеги на империю. И половина доверенного ему золота возвращалась.

Гром и молнии пугали лошадей.

Время шло с тех пор, как Баллиста был вынужден ненадолго облачиться в пурпур. Галлиен не стал его сразу же осуждать. Не было оснований полагать, что император сделает это сейчас. Разве что…

Молния озарила всю степь мимолетным блеском, не имевшим перспективы, и в мгновение ока погасла. Наступила непроницаемая тьма.

Если только не произошло всплеска узурпации власти, и консилиум счёл чистку необходимой для восстановления власти центрального правительства. Баллиста долгое время отсутствовал в императорском совете. Он никогда до конца не понимал его внутренних интриг. Несомненно, у него там были враги. Но были и друзья. По последним данным, Аврелиан и Тацит всё ещё пользовались большим расположением Галлиена.

Молния пронзила небо.

Баллиста гадал, как Рутилу удалось послать посольство к другим готским племенам, боранам и гретунгам. Быть в одной упряжке со старым консулом Феликсом было бы не очень-то приятно.

На полпути лошадь встала на дыбы, натягивая привязь. Баллиста поднялся на ноги, разминая затекшие мышцы. У головы лошади стояла какая-то фигура.

«Максимус?»

Порыв ветра унес слово.

Баллиста шла вдоль шеренги белоглазых лошадей.

Возле падающей лошади находились двое мужчин.

«Максимус!» Баллиста сбросил плащ и обнажил меч. «Конокрады!»

Баллиста бросилась на них. Одна фигура взобралась на животное, другая держала его голову.

«Максимус!»

Второй всадник подскочил к первому. Лошадь понесла.

Что-то предупредило Баллисту. Он обернулся, держа оружие наготове. Клинок метнулся ему в голову. Он парировал и нанёс ответный удар. Но человек отскочил в сторону и скрылся в темноте.

«Максимус!»

Тёмная фигура впереди. «Это ты?»

«Конечно, это я трахаюсь».

От костра выбегали другие мужчины.

«Они только что получили его».

На следующую ночь гроза возобновилась, но дождя всё ещё не было. Около полуночи кто-то разбудил Калгака.

«Хватит, хватит, неуклюжий ублюдок».

Тархон перестал его трясти. «Твоя очередь с педерастом».

Калгак поднялся на ноги. Плечо болело. Оно свело его во сне. Он зевал, кашлял, отхаркивался, сплевывал и пукал – всё как можно громче, движимый полуосознанной обидой на других, спящих, когда он бодрствовал. Эти звуки терялись в реве бури.

Гиппотус ждал у костра вместе с одним из солдат. Искры разлетались в разные стороны, гаснув в темноте.

Смена пикетов была ужасной. Калгакус утром расскажет Баллисте. Если бы оба дежурных пришли будить своих сменщиков, не нужно было бы самого умного конокрада в мире, чтобы сообразить, когда нападать. Хотя, если кто-то из этих ублюдков вышел на улицу в такую ночь, удачи ему.

Лошади были привязаны в две линии, тянувшиеся с севера на юг к западу от лагеря. Между вспышками молний было так темно, что их едва можно было разглядеть с того места, где мужчины спали у костра. Гиппотус скрылся у северного пикета.

Калгакус прошёл сквозь ряды к южному посту. Лошади переминались с ноги на ногу и ржали, когда он проходил мимо. Ему нравился их сладкий запах. Он бормотал что-то успокаивающее. Пони-герул попытался его укусить.

За пределами укрытия от зверей ветер обдувал его. Укрытия не было, поэтому он сел спиной к нему. Он завернулся в плащ. С тех пор, как они там побывали, он перестал любить степную ночь.

Вверху ревела буря. Звёзд не было видно. Все созвездия, Плеяды, Глаза Тиаци – как бы их ни называли другие люди – исчезли. Луна исчезла так же безвозвратно, как если бы её сожрал волк Хати.

Наступила погода Рагнарёка. В конце времён волк Фенрир разорвёт свои оковы, змей Ёрмунганд поднимется из моря, мёртвые восстанут из Хель, а Нагльфар — корабль, сделанный из ногтей мертвецов, — принесёт погибель богам и людям.

Калгак задумался, верит ли он в это хотя бы частично. Это были первые истории о богах, которые он помнил. Англы, похоже, верили. Но ему ясно дали понять, что он не англ. Он был ничтожеством, каледонским рабом.

Он вырос чужаком в Германии. Все эти годы, проведённые с Баллистой, он оставался чужаком и среди греков, и среди римлян. Когда традиционные боги всегда были существами, которым поклонялись другие, его собственная вера в любого из них казалась невероятной. Те религии, с которыми он сталкивался и которые предлагали новую идентичность – манихейство, христианство – казались ему очевидными плодами человеческой изобретательности.

Что-то предупредило Калгака. Он пошевелился и выглянул из-под капюшона. Гиппофос, словно призрак, скользил вдоль конных рядов. В руке он держал меч.

Значит, никакого демона; просто смертоносное безумие человека.

Калгак не шевелился. Под плащом он осторожно вложил меч в ножны. Он наблюдал краем глаза, ожидая, ожидая. Когда Гиппотоус приблизился, Калгак поднялся, повернулся, выхватил оружие и нанёс удар одним плавным движением.

Застигнутый врасплох, грек отступил в сторону. Слишком медленно. Лезвие клинка Калгакаса царапнуло ему по рёбрам.

Гиппотус отступил назад. Казалось, он не чувствовал боли. В свете молний его глаза были безумны.

Калгак взревел, нанося удар по голове Гиппофоса. Гиппофос заблокировал удар, нанес контрудар и сам был заблокирован.

Они кружили. Калгаку было трудно кричать из-за сильной концентрации. Гиппофос сначала стоял на одной ноге, затем перенёс вес на другую и обрушил шквал ударов.

Тяжёлые удары отдавались в плече Калгакуса. Сталь звенела, сталкиваясь с громом. Лошади кричали, вырываясь из привязи. Это привлечёт остальных. Только бы выжить.

Что-то дёрнулось под сапогом Калгака. Он пошатнулся. Гиппофос ударил. Калгак взмахнул мечом. Недостаточно быстро. Он задохнулся, когда сталь вонзилась ему в живот.

Когда клинок вытащили, Калгакус согнулся пополам. Он почти выпрямился, опираясь на меч, вытащил длинный кинжал из правого бедра и выставил его вперёд. Горячая кровь стекала по паху, падая на бёдра.

Гиппотус шагнул вперёд, рубя его по голове. Калгак встретил удар кинжалом. Сила удара чуть не сбила его с ног. Двигаясь, крича в сторону огня. Только бы выжить.

Словно зверь, жаждущий тепла крови, сталь снова нанесла ему удар. Он блокировал удар — медленнее, боль сковывала движения.

Лошади вставали на дыбы, когда солдаты бежали сквозь ряды.

Гиппотус оглянулся через плечо, затем повернулся и побежал в темноту.

Колени Калгака подкосились. Он лежал лицом вниз, жёсткая трава лежала под его щекой. Кровь горячо текла по его рукам, прижатым к ране.