Максимус обдумал это. «Возможно, стоит дать его второму». Он начал отстегивать горит с бедра.

«Я пойду первым», — сказал Баллиста.

— Нет. — Максимус посмотрел прямо в глаза Баллисты. Оба моргали от дождя. Максимус был одним из немногих, кто знал о страхе Баллисты перед замкнутым пространством.

«Я пойду первым», — сказал Баллиста.

«Я использую гладиус; более короткий меч больше подходит, чем спата, которую ты носишь».

«Калгакус был со мной всю мою жизнь».

«И моя часть тоже», — сказал Максимус. «Если кого-то из нас убьют, кого ваши мальчики будут скорбеть больше всего?»

Баллиста фыркнула, но ничего не сказала.

«Ты бы не послал первым в штурмовом отряде человека, который не выдерживает высоты». Максимус положил обе руки на плечи Баллисты, притянул его к себе и прошептал ему на ухо. «Если ты пойдёшь первым, ты подвергнешь опасности нас обоих».

Баллиста всё ещё молчал. Через мгновение он кивнул. Они обнялись, поцеловались в обе щеки и разошлись.

Баллиста пристегнула свой горит. Если Максимуса убьют, Баллиста знал, что не простит себя. Это была трусость. Некоторые мужчины от природы храбры: Максимус, Калгак. Мужество было тем, что Баллисте приходилось закалять в себе, чтобы продемонстрировать. Это всегда было испытанием. Это испытание он провалил. Что бы ни случилось, он всегда будет чувствовать себя хуже. Кто-то однажды сказал ему, что мужество — это сокровищница, из которой можно брать, но никогда не возвращать.

Они стояли по обе стороны ужасного входа в туннель. Обнажив мечи, они несли в левых руках факелы, которые соорудил Рудольфус. Герул вернулся с конскими поводьями.

Они посмотрели друг на друга. Максимус беззвучно прошептал: «Раз-два-три». Он начал двигаться. И исчез.

Всеотец, Глубокий Капюшон, протяни надо мной руки. Баллиста заставил себя последовать за мной.

Максимус двигался быстро.

Баллисте пришлось пригнуться. Не думай, просто действуй. Туннель круто спускался вниз. Круглая полоса света факела Максимуса мчалась вперёд. Баллиста побрела следом; шлем, локти скребли землю.

Туннель открылся в комнату. Баллиста увидела, как Максимус пошёл налево. Баллиста пошла направо.

Большое куполообразное пространство; земля у стен была очень светлой в свете факелов, меловой бледностью. Скелетов было много. Ноги одного из них были непристойно раскинуты. Он лежал рядом с истлевшей подушкой, с которой свисала сухая морская трава. Сосредоточьтесь — не думайте, просто действуйте. Из комнаты вели ещё два выхода. Максимус лежал у стены рядом с одним. Баллиста подошла к другому. Он с трудом дышал.

Баллиста оглядела зал. Они войдут в туннели одновременно. Максимус беззвучно прошептал: «Раз-два-три».

Выставив факел и щит, Баллиста бросился к входу. Он находился выше, в каком-то коридоре. Древесина, прогнившая от времени, треснула под его сапогами. Кость хрустнула, когда он наступил на неё. Через пятнадцать-двадцать шагов вход уперся в стену из обломков; в засыпанную могильную шахту.

Баллиста побежала обратно, через зал, в пролом, через который прошёл Максимус. Ещё один коридор, на этот раз облицованный деревом. Ещё одна комната в конце; в ней виднелись странные пляшущие тени.

Что-то споткнуло его. Он упал вперёд, ободрав локти и оцарапав лицо. Факел откатился. Он лежал лицом вниз на остатках векового костра, вокруг него была разбросана кухонная утварь. Он вскочил на ноги, схватил факел и пошёл дальше. Он понял, что задыхается, монотонно ругаясь: «Блядь, блядь, блядь».

Ещё одна круглая комната, выдолбленная в пастельно-белом, почти белом лёссе. Выход был только один: Максимус прижимался спиной к стене. Баллиста присоединилась к нему. Он задыхался. Он знал, что это страх. Хотя внизу было далеко, воздух не был спертым.

«Чертов кроличий сад», — прошептал Максимус.

Баллиста попыталась ухмыльнуться.

Никаких звуков, кроме их хриплого дыхания и шипения факелов, когда их пламя менялось.

«Наверное, нам пришлось подняться сюда», — сказал Максимус. «Не торопитесь, приготовьтесь».

Баллиста сумела ухмыльнуться.

Внезапно по залу раздался раскат грома. Странно, что он был так далеко от входа.

Баллиста очень хотела уйти отсюда. Если бы только они могли вернуться по своим следам, выбраться из этого подземного ада и не столкнуться со сталью безумца, крадущегося во тьме.

«Ты готов?»

Баллиста кивнула Максимусу. Лицо хибернца блестело от пота.

Это был туннель грабителя могил. Низкий и узкий – чуть шире плеч Баллисты – он круто поднимался вверх. Им пришлось ползти, извиваясь. Баллисте пришлось держаться позади, чтобы не обжечь Максимуса факелом. Двигались медленно. Туннель извивался. Выкопали его грубо. Не было ни подпорок, ни чего-либо, что поддерживало бы крышу. Рыхлая земля осыпалась вниз. Баллиста старалась не думать о том, что это может означать.

Гораздо более громкий раскат грома. Порыв свежего, влажного воздуха. Максимус ругался. Он пробирался сквозь колючие кусты. Он снова оказался на поверхности.

Баллисте потребовалось время, чтобы присоединиться к нему. Максимус придерживал ветки шипа, пока оттаскивал себя.

«Плохо», — крикнул Максимус сквозь ярость бури. «Даже очень плохо».

Они были среди кустарника на склоне кургана. Буря бушевала вокруг них. У подножия склона лежал мёртвый Рудольфус. Лошади исчезли.

Они поднялись наверх и обошли курган. С вершины были видны две вереницы лошадей и одинокого всадника, ведущего их. Они шли на юго-запад лёгким галопом. В вспышках молний они казались застывшими, почти касаясь друг друга.

Идти по тропе было довольно легко. Дождь прекратился, и девять лошадей оставили более чем достаточно следов. Но прежде чем покинуть курган, им нужно было кое-что сделать.

У них не было никакой еды, кроме небольшого мешочка с вяленым мясом, который Максимус всегда носил с собой. Зато у них был лук Баллисты, и они могли охотиться на ходу. В ручьях водилась дичь и дичь. Но ещё тревожнее было то, что у них не было воды. Если Степь и дальше будет хорошо снабжаться водой, всё будет не так уж плохо. Однако их фляги и меха лежали на седлах. Без воды, которая могла бы её удерживать, ситуация могла быть серьёзной, если бы переход между ручьями был долгим. Они спустились в курган, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь полезного среди погребальных даров. Ничего не нашлось; вся кухонная утварь была либо разбита, либо представляла собой неглубокие миски, которые было бы слишком трудно нести, не расплескав содержимое. Как сказал Максимус, с таким же успехом они могли бы попытаться нести воду в шлемах.

Ещё одной проблемой были их шлемы и доспехи. Баллиста предположил, что до берегов Меотийского озера не менее трёх дней пути. Почему-то ни у кого не было сомнений, что Гиппофос направится именно туда. Военное снаряжение будет отягощать пеших воинов. Кольчуги, шлемы и щиты были оставлены в первой погребальной камере. Путешественнику, который их найдёт, повезёт: хорошие кольчуги стоили гораздо дороже, чем мог себе представить большинство людей.

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы бросить мечи, кинжалы, многочисленные спрятанные ножи Максимуса или горитус Баллисты. Оба знали, что ремни натрут им плечи уже через пару дней.

И вот Рудольф. Герул лежал, свернувшись вокруг стрелы в животе. Двое в спине, должно быть, добили его. Они обыскали его тело. У него были акинак и кинжал, которые они оставили, и несколько монет с Боспора, которые они забрали, но ничего стоящего. У них не было времени сжечь или похоронить его, но просто оставить в степи они не могли. Они снесли его в курган и оставили со своими доспехами. Баллиста закрыл глаза и положил монету в рот паромщику. Он не был уверен, что последнее подходит герулу, но вреда это не принесло бы.

До рассвета оставалось всего час-другой, когда они отправились в путь. Они шли по девственной траве в сторону от раскисшей тропы, оставленной лошадьми. Они не спешили. Не было смысла. Им предстоял долгий путь.

Не проехав и четырёх миль, они увидели стервятников. Это была лошадь Гиппофоса. Она не могла идти дальше, и он убил её. На горле у неё была глубокая ножевая рана. Она истекла кровью. Она всё ещё была оседлана и взнуздана, но Гиппофос забрал всё, что могло пригодиться, из её вьюка.

Хотя это и задержало их, Максимус срезал мясо с туши, уложил его в один из мешков и соорудил ремни из кожи сбруи. Пока они шли, стервятники вернулись.

Когда стемнело, они не остановились. Примерно в миле впереди виднелась полоска деревьев. Тропа была там, когда луна показалась между рваными облаками арьергарда бури.

У ручья они наконец развели костёр. Сырые дрова дымили, шипели и плескались, давая мало тепла. Конина была сырой под обугленной коркой. Они съели её и запили водой. Далеко на юге, за горизонтом, мерцала и ворчала гроза.

Они не говорили ни о том, что произошло, ни о том, что может произойти. Они почти не разговаривали. Завернувшись в плащ, Баллиста пытался очистить свой разум. С каждой мыслью приходили воспоминания о Калгакусе. Он повторял про себя слова Джулии: мёртвые не страдают, то есть те, кто остался. Наконец он уснул.

Максимус разбудил его. Солнце ещё не взошло, небо только бледнело на востоке. Костер погас. Баллиста замёрз, устал, и у него болел желудок. Они попытались съесть сырую конину. От неё Баллисту затошнило. Он не сдавался. Ему нужна была еда.

Рассвет наступил позади них, пока они шли. Их тени, косые и бесформенные, тянулись впереди. Небо было ясным. Это было нечто. Если бы дождь шёл так же, как раньше, тропу бы смыло.

С наступлением тепла степь ожила. Сначала отдельными участками, потом широкими полосами трава снова зазеленела. Распустились чудесные жёлтые цветы. Словно буря обратила время вспять, возвестив о второй весне. Птицы пели, ржанки кружили вокруг. Появились бабочки, жёлтые, как цветы. Всё это было поверхностным, фальшивым в глазах Баллисты. Это ничуть не улучшило его настроения.

Они не могли ошибиться. Тропа была единственным путём, по которому можно было идти по необъятной равнине. Баллиста не отрывал от неё глаз, она была в нескольких шагах перед его ногами. Поднять взгляд означало принять масштаб Степи, признать тщетность своих действий.

Они пересекали небольшие ручьи, берега которых были смыты внезапными паводками, вызванными штормом. Почва там, где её подмыло, была красной, иногда свисая, словно кровавые сталактиты.

Северный ветер пел в степи.

В тот вечер они рано остановились у места, где ручей расширялся, превращаясь в озеро. Они спрятались в зарослях по берегам. Когда утки взмыли и оказались на воде, в ещё не до конца пробивающемся свете Баллиста подстрелил одну. Остальные поднялись, крича от страха.

Баллиста разжёг костёр. Максимус ощипал и разделал птицу. Приготовленная, она оказалась несравненно лучше конины.

Баллиста не хотел говорить о Калгакусе. Он видел, что Максимус тоже не хотел. Больше говорить было не о чем.

В ту ночь с севера наползли редкие облака. Они придавали луне неуловимый вид, словно в одной из них мог скрываться волк. Конечно, некоторые народы не считали луну мужским началом или не верили, что однажды её съест зверь. Для греков это была Селена – богиня, вечно скачущая на колеснице, запряжённой неуклюжими волами. Интересно, о чём думал Калгак, глядя в лунное небо. Интересно, как Калгак представлял себе загробную жизнь. Они никогда не говорили об этом всерьёз. И не будут говорить теперь. Было бы утешением думать, что он воссоединится со старым каледонцем, в Вальхалле или где-то ещё. Но в это трудно было поверить. Эта жизнь была беспощадна; нет причин думать, что следующая будет лучше. Если она вообще существовала.

Третий день был гораздо тяжелее. Ноги Баллисты были покрыты волдырями. Он снял ботинки и перевязал их. Бинты сползали, натирали и вскоре перестали помогать. Максимус тоже шёл плохо. Единственным преимуществом медленного темпа было время найти тропу; идти по ней становилось всё труднее, по мере того как пробивалась молодая трава.

Дважды — один раз на севере, один раз на юге — они видели вдали разбросанные и нечеткие стада.

Степь тянулась всё дальше, безжалостная в своей необъятности. Но они знали, что приближаются к озеру Меотида. В воздухе витал его запах, а ручьи, которые им предстояло пересечь, были гораздо полноводнее, превращаясь в настоящие реки. Каждая из них каким-то образом шокировала своим внезапным уклоном, открывая деревья, дичь и отражение неба – всё это было почти забыто и почти невообразимо в последние часы их отсутствия.

Они срезают тонкие ветки, чтобы использовать их в качестве тростей.

Они шли весь день. У них не осталось еды, и они не останавливались на охоту. Когда солнце начало клониться к закату – теперь они двигались, как старики, – они услышали пение морских птиц. Подняв глаза, Баллиста увидел заросшие земляные валы и рвы, полные ежевики и тонких деревьев, – какое-то давно заброшенное укрепление. Дальше виднелись тростниковые заросли, а за ними – открытая вода тихой бухты. Там виднелась соломенная крыша одинокого домика. Справа на заливном лугу паслись восемь лошадей.

Выскочили собаки, трое из них: злобные на вид, рычащие, с выпученными глазами.

Лошади затопали к дальнему концу луга.

Баллиста и Максимус стояли неподвижно, опираясь на свои трости.

Собаки кружили.

Из камышей появился пожилой мужчина в лохмотьях – зловещая фигура на фоне низкого солнца. Он свистнул, и собаки слегка отступили. Он приложил правую ладонь ко лбу.

Баллиста прочистил горло, чтобы заговорить.

Старик заговорил первым: «Он забрал единственную лодку. Он заставил моего сына управлять ею». Он говорил на языке Германии.

Ни Баллиста, ни Максимус ничего не сказали.

«Он сказал, что ты придёшь». Пожилой рыбак успокаивающе протянул руки. «Это не наша вина. Не вини нас. Он был вооружён; он был жестоким человеком. Что мы могли сделать?» Он упал на колени.

«Когда?» — спросил Баллиста.