Он поплыл вверх по течению, к своей одежде. Он осмотрел грязные вещи, затем сгреб их в узел. Обнажённый, с вонючей одеждой под мышкой и перевязью с мечом в другой руке, он прошёл через лагерь к большому шатру, который делил с Баллистой, Калгаком и Тархоном. Когда он проходил мимо, воины-герулы снисходительно смеялись, женщины и девушки постарше хихикали, а дети бежали за ним, крича: «Ни-носа, ни-носа! Ещё выпивки!»

Солнце садилось, когда они ехали на пир на луг. Они пересекли брод. Над рекой кружила стая журавлей, нижняя часть их крыльев была алой в свете заходящего солнца. Максимус шёл рядом с Баллистой и Калгаком. Остальные — Кастрийский, Гиппофос, Биомасос и Тархон — цокали копытами в беспорядочном порядке.

Максимус чувствовал себя немного лучше. Он уговорил Калгака приготовить еду и много ел утром. Эх, если бы ещё был бекон. Он проспал большую часть дня. Теперь же он чувствовал себя лишь немного уставшим. Перед тем, как выйти из шатра, он выпил чашу неразбавленного вина, чтобы взбодриться.

Они подошли к деревьям вокруг луга, спешились и привязали коней. Даже в августовскую жару – Максимус считал, что это было за восемь дней до ид, но он был далеко не уверен – луг всё ещё был зелёным. Цветы отцвели, но трава зеленела. Прямо под поверхностью должен был быть источник или ручей. Быстрый взгляд вверх подтвердил, что на верхушках деревьев нет злодеев, живых или мёртвых, способных нарушить идиллию. Возможно, его сокрушительная победа смягчила Навлобата. И всё же им лучше быть осторожными. Одни боги знали, какие безумные наставления Первому Брату Брахусу могут привезти из мира демонов.

Под раскидистыми дубами был возведён просторный зал без крыши, состоящий из сеток. Они раскачивались под постоянным северным ветром. С подветренной стороны вокруг костров, где готовилась еда, кипела жизнь.

У входа их встретили двое герулов в изысканных одеждах аланских дворян. Оба стражника улыбнулись, приложив правые ладони ко лбу.

Их объявляли одного за другим. Почему-то мысли Максимуса всё ещё были неясны. Он был последним. Ожидая, он заметил, что ширмы были из тонкого льна и украшены узорчатыми драпировками, которые греки и римляне готовили к свадьбе.

Внутри Навлобат сидел один на ложе в дальнем конце. Два ряда стульев, почти все занятые, тянулись вдоль каждой стороны, к Первому Брату. Максиму подали серебряную чашу для молитв. Он не был человеком, склонным беспокоить богов, но знал, чего от него ждут. Он придал лицу, по его мнению, подобающее благочестивое выражение, опустошил разум и залпом выпил вино. Оно слегка першило в горле и неприятно отозвалось в желудке. Благодаря ранее выпитому освежающему напитку он не закашлялся и не вырвался обратно.

Герул показал ему, где сидели римляне. Первым, справа от Навлобата, сидела Баллиста, затем Кастраций, Тархон, Биомасос и Гиппофос. Максимус сидел между греком и предводителем герулов, Фарасом. Осмотревшись, Максимус не увидел никакой очевидной опасности. Он находился всего в нескольких шагах от Баллисты, и все они были вооружены. Ему нужно было постараться не слишком напиться.

Пространство освещалось факелами. Тёмные облака плыли над колышущимися ветвями деревьев. Максимус понял, что Навлобат не один. На одном конце его длинного ложа сидели Андоннобаллус и мальчик лет семи-восьми. Взглянув на противоположный ряд стульев, Максимус увидел Перегрима, племянника царя Уругунди Хисарны. Что ещё более поразительно, рядом с ним сидел Арут. Герул выглядел худым и сильно обгоревшим на солнце. Либо Навлобат проявил несвойственное ему милосердие, либо Арут выдержал девять ночей и дней в клетке.

Слуга налил две чаши вина перед Навлобатом и отнёс одну Баллисте. Первый Брат и Баллиста выпили друг за друга. Следующая чаша досталась Перегриму, третья – Кастрику. На стульях сидело тридцать человек. Это продолжалось долго. Чаши, передаваемые друг другу, блестели серебром в мерцающем свете факелов. Чаша Навлобата была из простого дерева. Каждый гость осушил свою; Навлобат лишь отпил.

Тосты закончились, столы были накрыты, и еда подана. Навлобат снова продемонстрировал своё равнодушие к роскоши. На деревянном блюде, поставленном перед ним, лежали простые куски жареного мяса. Гости ели изысканные блюда на тяжёлом серебряном подносе. Повара, должно быть, были пленниками из Греции, вероятно, из Ионии.

Максимус спросил Фараса, кто этот мальчик с Андоннобаллусом. Герул выглядел смущённым и наклонился ближе, чтобы ответить.

«Это пророчество, полученное Первым Братом во время одного из его демонических путешествий. Ему было сказано, что после разграбления Афин он откажется от власти над герулами, когда станет одновременно и господином, и рабом. Его преемником станет Андоннобалл. Когда Андоннобалла постигнет та же участь, избранным станет юноша Одоакр, который поведёт герулов к лучшему».

«Какое место может быть лучше?»

Фарас пожал плечами.

«И Навлобат верит в это?» — спросил Максим.

«Навлобат верит в это», — ровным голосом сказал Фарас.

'А ты?'

«Первый Брат имеет полномочия божества».

После первого блюда прозвучал ещё один раунд тостов. Максимус чувствовал себя гораздо лучше. Он без проблем осушил свой кубок за Первого Брата.

После второго блюда остались только орехи, сыр и сухофрукты. Выпивки было гораздо больше. Максимус был в восторге от происходящего.

Посреди стоял бард и пел песнь о славной победе герулов над аланами. Певец сосредоточился на воинских доблестях Навлобата, но включил в нее изящные комплименты его союзнику Хисарне из Уругунди, а также Баллисте и Тархону. Убийство злого Саурмага было прекрасным стихом. Публика была в восторге. Некоторые герулы были тронуты до слез. Кастрий и Гиппофос, не зная языка Германии, казались менее вовлеченными. Маленький римлянин, погруженный в свои мысли, не сводил глаз с деревьев наверху. Грек же не сводил глаз с молодого герула напротив. «Лучше бы это была физиономия, чем похоть», – подумал Максимус.

Песня завершилась торжественным аккордом. Навлобат снял с руки толстую золотую повязку и передал её барду. Затем он встал, и единственными звуками были треск факелов и хлопанье ширм.

«Мы одержали великую победу, но ещё не войну. Словно гадюка, Сафракс уполз обратно в своё гнездо. Мы убили многих, в том числе и его всадников, но многие остались. Крокасису предстоит тяжёлый бой. В горах доблестная пехота Уругунди покажет себя с лучшей стороны».

Герулы закричали и завизжали. Перегрим, хоть и покраснел, сделал лицо, полное достоинства.

«Но сегодня праздник», — Навлобат помолчал, глядя поверх занавесей на надвигающуюся тьму ночи.

Когда он продолжил, голос его был задумчивым: «У человека может быть только три кровных брата. Это наш закон. У меня есть Улигагус, Фарас и Арут».

Навлобат сделал знак. На середину вышли трое оруженосцев. Они несли копьё, щит и горит, обтянутый белой кожей. За ними всадник вёл огромного рыжего коня. Услышав шум, жеребец закатил глаза и вскинул голову.

«Мужчине дозволено иметь много сыновей по оружию. Сегодня вечером я воздам почести Дернхельму, сыну Исангрима, сына Старкада».

Максимус, как и все остальные, посмотрел на Баллисту. Лицо Энгла было совершенно бесстрастным. Баллиста поднялся на ноги. Он подошёл к жеребцу и медленными, открытыми движениями взял его под уздцы. Тихо, не спеша, он успокоил животное. Наконец, он приблизил лицо к его ноздрям, говоря столько, сколько ему было нужно, позволяя своему дыханию смешиваться с дыханием лошади.

Вернув уздечку конюху, Баллиста подошёл к Навлобату. Он пристегнул налуч к поясу, прикрепил щит к руке и взял копьё.

Баллиста опустился на одно колено. Он поставил копьё вертикально перед собой, обхватив древко обеими руками.

Навлобат сложил ладони поверх ладоней Баллисты. «С этого момента ты мой сын. Куда бы ты ни пошёл, мой демон Брахус будет присматривать за тобой».

Лошадь вывели, и Баллиста снова сел на свое место.

Навлобат ещё не закончил. Появился слуга, несущий чашу, сверкающую золотом.

«Тархон Суании, ты убил Саурмага, тирана твоего народа, лукавого советника Сафракса. Когда ты выпьешь, все вспомнят твою доблесть в тот день. Таков обычай нашего народа».

Тархон встал и взял чашу. Теперь Максимус увидел, что это был позолоченный череп — череп Саурмага.

Тархон сиял от искреннего удовольствия.

Навлобат повернулся к Баллисте и улыбнулся: «Твой горит закован в его кожу».

Баллиста посмотрел на что-то на своём бедре. Когда он поднял взгляд, на его лице снова не отразилось никаких эмоций.

Позже, гораздо позже, римляне, пошатываясь, вернулись в свои казармы. Все разошлись по палаткам. Максимус остался. Кровь стучала в голове. Он стоял, опираясь на копьё, которое воткнула Баллиста, и чувствовал прохладный ветерок. Вскоре он услышал, как остальные трое храпят в его палатке.

Максимус сгреб пепел с костра, обнажая его пылающее сердце. Он сел рядом, скрестив ноги, и вытащил из сапог два ножа. С преувеличенной осторожностью он выудил пакет и положил немного каннабиса на лезвие одного из них. Он прижал его другим лезвием. Он подержал кинжалы на жаре, затем сгорбился, вдыхая ароматный дым. Он повторял это, пока голова не стала лёгкой и не загудела.

Ветер трепал верёвки шатра, выхватывая снопы искр из костра. Вверху, мельком виднеясь между облаками, луна продолжала свой почти вечный полёт от волчицы Хати. Максимус рассмеялся, вспомнив, как по-разному Баллиста и Тархон отреагировали на их дары гризли. Скоро они покинут это безумное место.

Какой-то шум – не ветер – заставил Максимуса обернуться. Он едва не потерял равновесие. К нему приближалась какая-то фигура: высокая, призрачная, лишь часть этого мира.

Максимус неуверенно поднялся на ноги.

Гиппофос двигался, словно в трансе. Лицо грека было белым и неподвижным.

«Ужас, — сказал Гиппотус, — ужас».

В каждой руке у Максимуса было по ножу.

Гиппотус сделал шаг вперед.

«Что?» — спросил Максимус.

Гиппопотам вздрогнул, словно осознав, где находится.

'Что?'

«Герулы… Я нашёл их. Они были…»

'Что?'

Гиппопотам сжал кулак, просунув большой палец между указательным и средним, чтобы отвратить зло.

Максимус заметил, что другая рука грека также была пуста.

«Там был Фарас и Андоннобалл. Они были…» Гиппофос с трудом подбирал слова. «Они трахали осла. Они смеялись, когда увидели меня; говорили, что это обычай росомонов».

Минутная пауза, и Максимус рассмеялся. Через некоторое время он понял, что не может остановиться. Герулы были не такими, как все остальные.

Из фонтана Траяна хлынула вода, стекая по улице. Он стоял на Священной дороге Эфеса, нерешительный и испуганный. Вверху, сверкая крыльями на солнце, порхали ласточки. Только одна линия облака, прямая, словно нарисованная карандашом, тянулась к небу.

Маленькие фигурки ползали, словно муравьи, по обломкам террасных домов, обрушившихся вниз по склону от землетрясения. Мужчина загонял двух светловолосых детей в укрытие храма Адриана. Он понимал, что должен был убить и мальчиков.

Толпа хлынула с торговой агоры. Словно огромный хищный зверь, она заметила его. Он повернулся и побежал вверх по склону. Ноги его не слушались. Священный Путь возвышался перед ним, невероятно крутой. Шум нарастал. Они разорвут его, как оленя.

Он проснулся, полный тревог. Он заставил себя посмотреть.

Демон стоял у его ног. Это была маленькая девочка, не старше пяти или шести лет. Она выглядела так же, как он её оставил: белая туника была в крови, грязь в золотистых волосах. Демон не произнес ни слова. Она просто смотрела на него, почти бесстрастно. Как и в ту ночь, она протянула руки в мольбе.

Геката, все хтонические божества, все вы, олимпийцы, заставьте его уйти.

Словно в ответ, демон повернулся и вышел.

Он приподнялся и оглядел палатку. Остальные спали, писец же храпел, как свинья. Он откинулся назад, сердце колотилось в груди.

Он совершил ужасную ошибку с девушкой в Эфесе. Она была невиновна. Ему следовало изуродовать её. Несправедливо убитые не могут ходить, если их изуродовали. Он больше не повторял этой ошибки. Если бы он хотя бы вытер окровавленное лезвие о её волосы, он был бы избавлен от этого повторяющегося ужаса.

Всё, что он сделал, всё это было волей богов. Это была война с пороком. Во всех войнах страдают невинные. Нельзя нести вину за пролитие крови на войне.

Снаружи он слышал шаги людей. Должно быть, это была последняя ночная стража, близился рассвет.

Почему демон вернулся именно сейчас? Прошли месяцы с момента последнего посещения. Боги подземного мира, должно быть, позволили ей уйти не просто так. Он позволил своей работе затеряться, пока они были здесь. По правде говоря, он боялся Браха Навлобата. Если бы он продолжил свою работу, демон Навлобата поймал бы его. Конечно, он не боялся смерти. Демонстрация с деревьями была смехотворна в своей варварской грубости. Но если его убьют, работа богов не сможет быть выполнена, Бич Зла прекратится.

Боги послали её, чтобы призвать его к исполнению долга. Скоро они покинут это место, и тогда настанет время снова вступить в борьбу.

XXX

Когда Баллиста наконец вывел миссию из лагеря герулов, фанфар не было. Навлобат отправился на юг с большинством воинов-кочевников через три дня после пира. Первый Брат намеревался присоединиться к Хисарне и его Уругунди, и, хотя время года уже подходило к концу, вместе они должны были вести войну против Сафракса в Крукасисе.

Теперь, спустя два дня после ухода орды, немногие оставшиеся мужчины, женщины и дети собирали большой летний лагерь, готовясь к ежегодному переходу обратно к зимним пастбищам на берегах Танаиса. Баллиста получил известие, что он и его люди могут начать долгий путь обратно к озеру Меотида, а затем в Империум.

Он вывел коня из строя и, прикрыв глаза от солнца, посмотрел на восходящее солнце. Пока что колонна была в полном порядке. Семнадцать всадников, включая его самого. Максим, Калгак и Тархон ехали впереди, а проводником им служили герулы. За ними следовали уцелевшие члены штаба: Биомасос – переводчик, писец и посланник, и евнух Аманций. Странно было видеть последнего в красном плаще и белой тунике; странно, что он жив, когда погибло столько, несомненно, более крепких воинов.