К пронзительному звуку трубы присоединился вой аланов. Враг ринулся вперёд, и ряды герулов двинулись им навстречу.

Наблюдать за битвой, в которой он не принимал участия, казалось Баллисте чем-то нереальным. Он видел, как падают шквалы стрел, как мчатся и разворачиваются пони, как люди падают под копытами. Удушающая пыль окутывала всё вокруг. Смутный гул всего этого громко отдавался в ушах. И всё же в этом была какая-то театральность. Это трогало его не больше, чем величественные зрелища в Колизее. Люди умирали там; люди умирали здесь. Для него это было почти ничего.

Битва искажает восприятие времени. Баллисте казалось, что он наблюдает за этим смертоносным зрелищем уже несколько часов. Но когда день потемнел, и первые грозовые тучи затмили солнце, он увидел, что ещё раннее утро. Неожиданный мрак придавал битве мрачную тяжесть. Воздух шипел, когда молнии пронзали небо, освещая изнутри чёрные грозовые тучи. Земля содрогалась от битвы. Конец будет таким: волк Фенрир убьёт Всеотца, и девять миров сгорят, и боги умрут.

Баллиста хотел, чтобы всё это закончилось. Если герулы, несмотря на численное превосходство, победят, он будет пить и пировать с ними. Если же, что более вероятно, они будут измотаны и день будет проигран, он соберёт свою семью. Они сядут на оставшихся больших сарматских боевых коней и маленьких герульских пони и попытаются прорваться сквозь хаос.

«Блядь», — сказал Максимус.

Баллиста посмотрела туда, куда указывал Хиберниец на запад. У его основания – столб пыли; когда сверкнула молния, блеснул металл. Большое количество всадников ехало вдоль северного ручья. Всё ещё далеко, но быстро. Они направлялись к лагерю или в тыл герульской линии. У растянутых воинов Навлобата не было резерва, чтобы остановить их.

«Неужели они уругунди?» — спросил Кастрициус.

«Никаких шансов», — ответил Баллиста.

«Демоны смерти боятся меня», — Кастриций посмотрел вдаль.

«Знамение не могло быть хуже, — сказал Аларих. — Теперь нам нужно защитить лагерь».

«Это было бы бесполезно», — сказал Баллиста.

Аларик продолжал говорить.

Баллиста не слушал. Он смотрел по сторонам, размышляя. Было трудно всё осознать: приближающуюся кавалерию, беспорядок в боевой линии, лагерь, где мальчишки присматривают за беспокойной массой скота, и жалкое количество раненых стражников в повозках. Рёв волов напомнил ему о том, что произошло, когда аланы напали на посольство по пути обратно. В глубине его сознания крутилась вычитанная им военная хитрость.

«Мальчики с волами — пастухи?» — спросил Баллиста.

«Да», сказал Аларик.

«Они смогут погнать это стадо?»

— Конечно. — Аларик выглядел раздражённым. — В лагерь?

«Сколько раненых еще могут сидеть на лошади?»

«Двадцать, может быть, тридцать. Почему?»

«Вот что мы сделаем. Аларик, посади мальчиков и всех мужчин, способных ехать верхом. Пусть остальные отцепят четыре повозки и вытащат их из лагеря, чтобы открыть проход. Все мы, здесь, садимся на коней».

Все смотрели на него.

«Думаю, это был Ганнибал, возможно, у Полибия. Когда аланские всадники, обходящие нас с фланга, подойдут ближе, мы направим на них всех этих быков».

«Первый Брат был прав насчёт тебя, — сказал Аларик. — Даже Локи ничему тебя научить не смог. Ты — внук Старкада в своём хитрости».

«А что, если это не сработает?» — спросил Гиппотус.

«Тогда мы прибегнем к моему другому глубокому плану», — сказал Баллиста.

«Что именно?»

«Каждый человек бежит так, словно все демоны преисподней гнались за ним по пятам».

Верхом, в доспехах, в окружении двух ближайших друзей, Баллиста испытывал привычное предчувствие. Максимус, казалось, никогда его не испытывал, но Баллиста всегда чувствовала. Сколько бы битв он ни пережил, он всегда боялся погибнуть или, что ещё страшнее, подвести окружающих, опозорить себя. Он вытащил кинжал с правого бедра на пару дюймов, резко отдёрнул его назад и приступил к смутно успокаивающему предбоевому ритуалу собственного изобретения.

Позади него ревела кипящая масса быков. Пастухи с трудом удерживали их от входа. Щелканье и удары длинных, узловатых кожаных кнутов лишь усиливали бешенство животных.

Баллиста вывела одиннадцать римских всадников. Евнух Аманций, писец и гонец, а также два раба были оставлены в лагере за ненадобностью. Вместе с двадцатью ранеными воинами-герулами и сотней пастухов, римляне, которых сочли достаточно боеспособными, выстроились в конную линию, скрывающую место, где были отбуксированы повозки.

Наступающие аланы заметили их и выстроились в глубокую линию, шириной не менее пятисот человек. Они неслись навстречу с гиканьем. Как и надеялся Баллиста, кочевники не смогли упустить очевидный шанс заполучить добычу из лагеря.

Аланы быстро приближались, подпрыгивая, на коротких ногах, их пони сокращали расстояние. Пятьсот шагов; четыреста. Нужно было рассчитать правильно. Триста. Аланы ехали, широко выставив луки или оружие вправо, чтобы не задеть бока своих лошадей. Двести шагов. Они были настроены решительно. Это нужно было сделать сейчас.

Баллиста подал сигнал луком — стрела с ярким оперением взлетела почти вертикально в темное небо.

Строй всадников, как всегда, расступился, образовав два ряда. Раздался ужасный звук, словно разлившаяся река перемалывала камни. Взбрыкивая, брыкаясь, фыркая от ярости, первый из почти обезумевших быков промчался мимо. Через мгновение хлынул поток быков.

Аланы натянули поводья, прижали пони к земле, пытаясь остановиться и уйти с дороги. Их численность, глубина строя были против них. Пони сталкивались друг с другом. Всадники изо всех сил пытались удержаться в седлах.

Натиск застал аланов врасплох. Плотный вес сгрудившихся быков врезался в них и пронзил. Люди и пони падали под тысячами копыт. Баллиста с ужасом и отвращением смотрел, как тело одного из аланов подпрыгивает от земли, его снова и снова топчут, пока оно не превращается в смятый комок окровавленных, грязных тряпок, из которого непристойно торчит сломанная белая кость.

Это произошло почти прежде, чем Баллиста успел осознать всё происходящее. Обходной колонны аланов больше не существовало. Степь, по которой она так гордо скакала, была усеяна кучками бегущих всадников и всё расширяющимися рядами убегающих быков.

Большинство аланов бежало на юг мимо западного края линии фронта.

«За мной! За мной!» — Баллиста погнал огромного сармата вслед за ними галопом.

Отдельные отряды в тылу левого фланга основной линии фронта аланов уже разворачивались и ускользали. Вид проносящихся мимо соплеменников подорвал их решимость, наполнив разум бесформенными, но ужасающими видениями катастрофы.

Плотная группа всадников прокладывала себе путь наперерез бегущим аланам. Они размахивали руками, открывали рты, выкрикивая неслышные упреки. Над ними развевался флаг с изображением великана, прикованного цепью к горе.

Охваченная безумием насилия, Баллиста рассмеялась. Саурмаг задумал остановить бегство обходящей колонны. У суанцев не было надежды на успех. Вместо этого боги доставили его в Баллисту.

«Со мной! Со мной!» Баллиста пробирался сквозь пыль и хаос к знамени. Воспоминания о крошечной подземной камере, о нём самом, скорчившемся нагишом, о зазубренных камнях, вонзающихся в его плоть, нахлынули на него. Человек, который бросил его туда, был всего в нескольких шагах. Месть ждала своего часа.

Саурмаг увидел его приближение. Суанец подбежал, выхватил клинок. Он кричал на своих людей. Бежать ли ему? Будет ли сражаться? Его нерешительность была очевидна.

Двое всадников, более храбрых, чем их хозяин, проскочили мимо Саурмага.

Максимус добрался до них первым. Он бросился на того, что был справа. Калгакус врезался своим конём в другого. Баллиста погонял своего коня между поединками. Саурмаг был чуть впереди.

Ещё один алан бросился на Баллисту. Кочевник нанёс удар ему в голову. Баллиста уклонился от свистящего удара. Он нанёс удар назад, но промахнулся. Он попытался продолжить движение, но алан был упорен. Баллиста блокировал ещё один удар. Саурмаг развернул голову своего коня. Этот маленький ублюдок собирался бежать.

Резкий удар — жгучая боль в правой руке. Баллиста поплатился за свою рассеянность. Он чувствовал, как горячая кровь течёт по руке. Алан нанёс удар ему в голову. Приняв удар на свой клинок, Баллиста почувствовал, как сломанные кольца кольчуги врезаются ему в бицепс.

Из-за раны Баллиста мог только защищаться. Его рука коченела, слабела. Смотри на клинок, смотри на клинок. Ему нужно было выбросить Саурмага из головы, собрать всю свою волю, чтобы выжить.

Алан развивал своё преимущество, его клинок, словно живое существо, жаждал жизни Баллисты. В мире не было ничего, кроме мерцающего блеска стали. Следите за клинком.

Ещё одна вспышка света, откуда не ожидали. Алан покачнулся в седле. Максимус снова ударил, и Алан — голова его превратилась в кошмар — свалился с седла.

Звук внешнего мира хлынул обратно, почти физически ударяя в его смятенной необъятности.

Аланы бежали; не только это крыло, а вся орда. Когда паника охватывает армию, всё заканчивается в считанные мгновения, и это совершенно необратимо.

Тархон стоял перед Баллистой, ухмыляясь, как безумец, словно приверженец какого-то экстатического культа. Он бормотал что-то на родном языке. В одной руке у него был окровавленный меч, в другой – что-то тяжёлое. Он протянул это Баллисте, словно гордое дитя.

«Смотри, я принес тебе Саурмага».

XXIX

Максимус пил уже три дня. Он перестал накануне, когда Навлобат вернулся в главный лагерь. Ожидая возвращения герулов после кровопролитных набегов на аланов в степи, Максимус без разбора поглощал огромное количество перебродившего кобыльего молока и вина и вдыхал столько конопли, что у него болели лёгкие. И дело было не только в выпивке. Он никогда не занимался сексом так часто… разве что один раз в Массилии.

Он приподнялся на локте и посмотрел на спящую девушку-герула. Он выпил воды и попытался привести в порядок события последних дней.

Паника охватила аланов, словно лесной пожар. Герулы пытались добраться до Сафракса. Им это не удалось. У короля была телохранительница из тысячи или около того из знатных людей. В отличие от большинства аланов, они носили доспехи – кольчужные, чешуйчатые или лакированные – и ездили на больших лошадях, некоторые из которых были в доспехах, как и мужчины. Когда враги окружили их, герулы выстроились в круг и сразились. Они отдали себя до последнего человека – пощады не было – чтобы дать своему монарху преимущество. После гибели знати герулы несколько дней преследовали беглого монарха на юг. Они убили многих, но Сафракс скрылся. Говорили, что он находится у подножия гор Крукассис, собирая оставшихся воинов для отражения неизбежного нападения.

Баллисту и семью не приглашали присоединиться к погоне, и они не вызвались. Вместе с остальными Максимус вернулся в северный лагерь. Они провели там два дня, пока женщины и дети возвращались, пригоняя часть стад, а затем три дня двигались на юг, к главному летнему лагерю у реки. Добравшись туда, Максимус начал пить. Теперь вернулся Навлобат, и будет пир.

Максимус выпил ещё воды. Он снова прижался к девушке, прижимался к ней, пока она не проснулась, а затем нежно взял её. Это было одно из немногих чувств, которые хоть ненадолго помогали мужчине в его состоянии почувствовать себя лучше.

После этого она снова уснула. Максимус лежал на спине, заложив руки за голову. Он чувствовал себя неважно. Он плохо спал, алкоголь выходил с потом. Его тревожили странные сны: повешенная Олимпиада, другие женщины, тянущие её за ноги.

Максимус встал и тихонько оделся, чтобы не разбудить девушку. Выходя, он размышлял о том, как её зовут.

Солнце взошло, но дневная жара ещё не спала. Небо было словно чаша чистой сини. Когда он спускался к реке, с воды дул прохладный ветерок.

Стайка мальчиков-герулов играла у берега. Они радостно кричали: «Нос-но-с, нос-но-с. Принесите мне ещё попить». Он схватил камень и бросил в них. Камень пролетел мимо. Они убежали, смеясь. «Нос-но-с, нос-но-с».

От его одежды и тела несло алкоголем, потом, женщинами, дымом. Еда была пролита на тунику и штанину брюк. Волосы спутались, голова болела. Его тошнило, руки и ноги двигались неловко и тяжело. Он разделся догола и пошёл вброд. Вода была холодной, мелкий ил под ногами уходил из-под ног. Он доплыл до середины реки и поплыл на спине, отдавшись течению.

В изменённом состоянии после разврата он думал об Олимпиаде. Бессмысленность размытых последних трёх дней угнетала его. Он думал о любви. У Баллисты была Юлия. У старого Калгака была еврейка. И у него было бесконечное количество женщин, но ничего похожего на любовь. Теперь, став старше, он часто задавался вопросом, кто будет его оплакивать. Баллиста, конечно; вероятно, Калгак; и, безусловно, сыновья Баллисты. У него могли быть свои сыновья, разбросанные по всему миру. Возможно, за последние три дня он стал отцом ещё нескольких. Он вспомнил, как Баллиста однажды рассказывал ему, как старые спартанцы верили, что чем энергичнее трах, тем энергичнее ребёнок. Возможно, он оставит после себя сильных, здоровых молодых воинов-герулов, которые будут скакать по степи. Жизненная сила была единственным наследством, которое они могли получить от него, но её нельзя было недооценивать.

Было тихо, слышны были лишь отдалённые звуки лагеря. Берег реки был безлюдным. Он наблюдал за стаей бекасов, проносившихся вниз по течению. В таком состоянии его могла одолеть жалость к себе. Не все мужчины созданы для любви к женщинам. Некоторые – юный Деметрий, безумный Гиппофос – находили удовольствие в других мужчинах. Это никогда не интересовало Максима. По правде говоря, он не мог этого понять. Но ему приходилось признать, что он предпочитал мужское общество приторным женским требованиям. Строить фантазии о женщине, которую он едва знал и которая повесилась на могиле мужа, не принесло бы ему пользы.