Калгак поручил Тархону нести большую часть еды и питья для завтрака. Правая рука и плечо каледонца всё ещё были перевязаны, и годы, и военное снаряжение тяготили его. Путь был долгим. Вместо того чтобы продолжать бесполезное отступление на север, Навлобат приказал привести лагерь в боевое положение. Сотни повозок были расставлены большим кругом на южном берегу ручья. Их сковали цепями или связали вместе, а все щели забаррикадировали. Тысячи тягловых быков согнали в центр. Некомбатанты ушли. Они погнали перед собой лошадей, верблюдов, овец и коз, чтобы те присоединились к другим стадам, пасущимся на более дальних пастбищах. Женщины и дети были разбросаны по бескрайним просторам степи. Конечно, если битва будет проиграна, это лишь отсрочит их изнасилование и порабощение, или изнасилование и смерть, на день-два.

Возможно, подумал Калгак, ему предстоит стать свидетелем гибели целого народа; земной прелюдии к Рагнарёку, когда солнце будет поглощено, и наступит конец для людей и богов. Но чего ещё ожидать, отправляясь на край Средиземья с человеком, находящимся под проклятием? Убить всех, кого он любит. Пусть скитается по земле среди чужих народов, вечно в изгнании, бездомный и ненавистный.

С тех пор, как Навлобат вывел воинов, на обороне двухмильного периметра лагеря осталось всего около тысячи человек. Примерно две трети составляли раненые, остальные – юноши тринадцати-четырнадцати лет, максимум пятнадцати. И, к всеобщему удивлению, на вчерашнем собрании Навлобат постановил, что ими будет командовать Баллиста.

Многие из соплеменников, казалось, были глубоко потрясены. Они громко жаловались. Он не был герулом, не был членом братства. Он был внуком Старкада, кроваворукого убийцы, который задушил их царя, прадеда Навлобата. Задушил его, но прежде — о боги! — отрубил пенис Сунильдуса и засунул его ему в глотку.

Калгакус не знал об этом расчленении. Он задавался вопросом, знала ли Баллиста. Он задавался вопросом, правда ли это. Народная память подвержена ошибкам. Она меняется в зависимости от новых обстоятельств, новых потребностей. Как герулы могли узнать об этом? Старкад не оставил никого в живых на этом пустынном берегу. И тут Калгакусу пришло в голову, что он верил в то, что никто не выжил в резне, только потому, что так сказали англы, рассказывавшие эту историю.

Навлобат отклонил возражения. Все признавали, что нет народа более искусного в обороне укреплённых позиций, чем римляне. Разве Баллиста не был – день-другой – императором римлян? Что касается братства, то Баллиста был братом Андоннобалла по чаше и мечу. А что касается прошлого, то Старкад и Сунильд были вместе очень давно. Это случилось далеко-далеко, в другой стране. В знак уступки поруганной традиции он назначил раненого герула по имени Аларих вторым офицером лагеря.

Баллиста разделил свою команду: раненые стояли на страже, рассредоточившись среди повозок; молодые внутри кольца присматривали за волами. Римский контингент он оставил при себе. Пройдя пешком большую часть ночи по позициям, он занял своё место на повозке в южной части лагеря. Выбранная им повозка была высокой и полностью деревянной. При свете дня с её крыши должен был открываться прекрасный вид.

Калгак и Тархон добрались до повозки в сланцево-сером свете ложного рассвета. Там была лестница. Калгак поднялся по ней, медленный и неуклюжий. Наверху он увидел тёмные силуэты пятерых сидящих мужчин. Закутанные в плащи, они напоминали серых ворон.

Калгакус, бормоча что-то себе под нос, поставил на землю несколько контейнеров. «Это вообще не проблема. Вы, ублюдки, просто сидите здесь. Пусть старик делает всю эту гребаную работу. Не позволяйте этому тяготить вашу совесть».

Тархон забрал с собой остальные вещи, которые они привезли.

«Я думал, ты уже никогда не вернешься, ведь тебя беспокоят все эти вьючные животные», — сказал Баллиста.

Максимус встал и помог Тархону передать принесенное.

Калгак сел на место гибернца, рядом с Баллистой. По другую сторону от него расположились Кастриций и Гиппофос. Заместитель командира, Аларик, расположился за Баллистой. Закончив подачу, Максимус и Тархон присели рядом с герулом.

Все ели теплую пшенную кашу, холодную вареную баранину, пили кобылье молоко и ждали наступления дня.

«Надеюсь, ты не обидишься, если я спрошу», — сказал Максимус Аларику. «Почему у тебя не острая голова?»

«Я не из Росомонов», — ответил он.

«Некоторые из твоих татуировок — и они действительно очень привлекательны — не красные. Мне кажется, ты не родился одним из герулов».

'Нет.'

«Так какой расы вы были?»

«Тайфали».

«Без обид, но разве это они пристают к маленьким мальчикам?»

Аларик хмыкнул.

«Именно поэтому ты ушел?»

«Нет, я убил человека».

«Ну и что? Каждый кого-то убил. Твои люди, Гиппофос и Кастриций, вон там, убили, наверное, десятки».

«Человек, которого я убил, был моим отцом, — Аларик помолчал. — И оба моих брата».

Это заявление на время остановило обсуждение.

Было тихо. Ветер стих и отступал к югу. Но он всё ещё дул через безмерное море кочевников, почти неслышно, коварно скребясь и вздыхая в сухой траве.

Неудержимый, Максимус вернулся к расспросам Аларика. На этот раз его тон был менее насмешливым, а тема, пожалуй, менее деликатной. Разве герулы не были прекрасным племенем для мужчины! Сколько женщин встречал Аларик? Максимус никогда не знал лучшего места для женщин. Аларик был более разговорчив, и вскоре к нему присоединился Тархон. Судя по тону их разговора, Калгаку казалось, что едва ли найдётся хоть одна девушка, достигшая половой зрелости, которую кто-то из них не успел бы описать. Все трое – лжецы, как и большинство мужчин.

Баллиста наклонилась к Калгакусу, обняла его за плечи и тихо прошептала ему на ухо: «Мне жаль, что я втянула вас всех в это».

«Вам было приказано прибыть сюда. Наш долг был сопровождать вас».

«Мне следовало бы найти выход раньше».

Калгакус хрипло рассмеялся. «О, мы по уши в дерьме, и поверьте мне, я искал выход, но так и не нашёл его».

Баллиста сжал плечо Калгакуса, затем встал и потянулся, пока не послышался хруст его суставов. Здоровяк снова сел и стал ждать.

Максимус, Тархон и Аларик перешли к обсуждению охотничьих собак и лошадей. Что ни говори об аланах – а против них можно было многое сказать – они разводили отличных гончих. Максимус подумал, что попробует взять с собой парочку. Гиппотус и Кастриций молчали, погруженные в тайные и кровавые мысли, двигавшие такими людьми, как они.

Солнце взошло, словно полированная пластина электрума, на горизонте. Небо над лагерем было пустым, сияющим и прозрачным. Но ветер зашёл с юга, и внизу собиралась буря, большие чёрные тучи тянули за собой щупальца ночи.

В косом свете даже старческие глаза Калгака могли различить всё поле битвы. На севере оно было ограничено лагерем и ручьём. В трёх милях к югу он едва различал тёмную линию деревьев, окаймляющую параллельный ручей. Всё это должно было произойти на этом клине степи. Ему показалось, что это маленькое, ничем не примечательное место не подходит для такого важного события.

Орда герулов была легко заметна. Она собралась всего в пятидесяти ярдах от них. Несмотря на то, что были созваны все пастухи отдалённых стад, потери в первом сражении означали, что численность воинов не превышала пятнадцати тысяч. Неудивительно, что подкрепления от подчинённых и союзных племён не прибыли. Войско было разделено на три равных отряда, каждый в десять рядов в глубину и пятьсот в ширину. Слева располагались агафирсы и нервии под предводительством Артемидора. Центр занимал Навлобат с росомонами. Фарас справа командовал остатками эвтов, соединёнными с оставшимися герулами.

Пони выстроились стройными рядами. Сквозь промежутки между отрядами Калгакус видел, как расхаживают вожди и их помощники, держа лошадей на поводках. Большинство воинов скрылись из виду, сидя на земле у голов своих пони. Вверху хлопали знамёна в свежем воздухе. Внизу развевались бесчисленные конские хвосты. Казалось, последние вот-вот сплетутся в какой-то узор, который оставался завораживающе непостижимым.

Калгак гадал, насколько яростно будут сражаться агафирсы и нервии. Они не были связаны с герулами узами, длящимися поколениями, как эвты. Их вожди, должно быть, думали о бегстве или примирении с аланами, если не о прямом дезертирстве. Поражение порождало дезертирство.

И засада, в которую попала охота, всё ещё не давала ему покоя. Кто-то должен был сообщить аланам, где сегодня закончится облава герулов, и этот кто-то, должно быть, был герулом. Навлобат был реформатором; в своих собственных глазах – провидцем, наделённым божественным началом. Не все люди рады реформам или озарениям.

Мысли о предательстве не давали покоя, словно сами собой. Всё, что осталось от посольства, покинувшего порт Танаис, собралось вокруг повозки, на которой он сидел. Где-то рядом – не дальше, чем он мог бросить боб – находился человек, изуродовавший евнуха, жестокий мерзавец, убивший молодого Вульфстана. Если, конечно, это не был гуджа, ехавший с Навлобатом, или солдат, убитый в последней битве. Или же убийца был вовсе не человеком, а демоном.

Калгак был рад, что он в полном вооружении и что большие сарматские боевые кони были привязаны у подножия лестницы.

Солнце поднималось в небо, и они ждали. Становилось всё жарче, гораздо жарче. Вот и всё, что говорили греческие писатели, которых цитировал бедняга Мастабат и другие, утверждавшие, что здесь, наверху, всегда холодно, а лето длится всего несколько дней. Калгак никогда не любил ночи в Степи. Их невероятный масштаб всегда заставлял чувствовать себя ничтожным, каким-то бессмысленным. Но весной, во время путешествия наверх, он наслаждался днями. Он наслаждался яркими красками цветов, их разнообразными ароматами. Теперь же сквозь выжженную траву проглядывала лишь рыхлая земля, да унылые пучки бурого горца птичьего и серой полыни. Единственным запахом была пыль и горьковатый привкус полыни.

Калгак снова жаждал вернуться на Сицилию, к Ревекке и Симону. Образ себя с ними в Тавромении – под тёплым средиземноморским солнцем, все счастливые – поразил его с силой сна. Сама его яркость утомляла.

Порыв ветра надвигался на них через степь. Он поднимал клубы пыли. Высокие и кружащиеся, они неслись вниз с бессмысленной яростью, волоча огромные боковые ветви, прежде чем их разорвало на части. Позади них нарастала буря: зловещие чёрные грозовые тучи, пронзённые мерцающими языками пламени.

«Разведчики идут», — сказал Максимус.

Калгаку потребовалось некоторое время, чтобы их обнаружить. Четыре чёрные точки, расположенные на большом расстоянии друг от друга, но сходившиеся к центру строя герулов, где развевалось большое знамя с волками и стрелой. Не было смысла спрашивать у Навлобата о новостях, которые они принесли.

Остальные в повозке замерли, затем встали, чтобы лучше видеть. Калгакус не торопился.

Внизу герулы зашевелились. В сомкнутых рядах орды поднялись головы, когда воины поднялись на ноги. Вожди вскочили в седла. Гонцы сновали туда-сюда с последними указаниями или словами поддержки.

Первые аланские всадники двигались быстро, время от времени поднимая клубы белой пыли, которые тянулись за ними, прежде чем рассеяться. При виде их Калгакус почувствовал знакомое напряжение в груди.

Всадники остановились примерно в полумиле от нас, растянувшись по полю цепочкой. Издалека, у дальнего ручья, показалась широкая тёмная колонна всадников. Сразу за линией боя основная масса разделилась, стремительно рассредоточившись влево и вправо.

Калгакус восхитился чёткостью манёвра. Там, где прежде была пустая степь, образовалась сплошная боевая линия. Поднятая пыль сгустилась в зыбкий, непроницаемый туман. Сквозь него можно было различить цвета отдельных пони, но всадники казались размытым пятном. Знамена парили во мгле, по-видимому, не привязанные к воинам внизу.

Аланы занимали тот же фронт, что и герулы, но даже Калгак видел, что их строй был глубже. Герулы были ещё сильнее уступали им в численности, чем прежде.

Южный ветер нес бурю за аланов. Груда пурпурно-чёрных туч изнутри освещалась яркими вспышками фосфоресцирования. Первый отчётливо слышный раскат грома достиг герулов.

«Это очень плохо», — сказал Аларик.

«Ничего страшного. Очередная гроза с громом и молниями, но без дождя», — сказала Баллиста. «Андоннобаллус говорил мне, что у вас тут летом они постоянно бывают».

«Темная туча над врагом, ясное небо над тобой — в Степи не может быть более грозного предзнаменования». Аларих поник.

«Волосатая задница Геркулеса, — пробормотал Калгакус, — с каждой чертовой минутой становится все хуже».

Баллиста изучал противника. Аланы распевали заклинания, размахивая оружием. Движения и звуки были странно бессвязными. Баллиста искал знамя с Прометеем на горе. Он нашёл его в центре вражеского строя, рядом с Сафраксом.

По равнине разнеслись громкие, невнятные крики, затем низкий стук копыт и грохот снаряжения. Знамя Саурмага и несколько других двигались позади рядов алан. Сквозь новые клубы пыли Баллиста видела, как противник растягивает левый фланг.

Ближе к нам Навлобат выкрикивал приказы. Пять задних рядов росомонов в центральном отряде развернули своих пони и двинулись галопом вправо, чтобы построиться в новый отряд и не допустить обхода орды с фланга. Можно было видеть вытянутую рыжую голову Андоннобалла, приводящего их в порядок.

С его наркотическими снами о мире духов Навлобата можно было счесть безумным, но он всё же мог сражаться. Он поступил правильно. Ряды центра и нового правого фланга опасно поредели, но контратака предотвратила наступление герулов.

Битва, подобно празднику или танцу, имеет свой ритм. Тишина разлилась по почти неподвижному полю, словно все тысячи людей застыли в благоговении перед предстоящим подвигом. Над ними гремел гром – невидимый кузнец работал в какой-то небесной кузнице.