Главное сражение продолжалось несколько часов. Резерв аланов выдвинулся навстречу людям Андоннобалла. По всей линии кавалерии кружили тела, летели стрелы, люди и животные страдали и умирали в удушающей пыли. Но до рукопашной схватки дело так и не дошло. К середине дня сражение затихло: запасы стрел иссякли, пони устали, несмотря на использование сменных лошадей, а разгорячённые, измученные жаждой воины утратили энтузиазм. Аланы отступили первыми. Но никто в орде герулов не сомневался в том, как прошёл день. Герулы могли сражаться снова, но они знали, что проиграли.

В ту ночь Навлобат приказал выставить часовых, разжечь костры и приготовить ужин. После этого, в строжайшей тишине, всё войско село на коней и рассеялось. Все раненые, способные сидеть на лошади, отправились вместе с ними, поддерживаемые своими сородичами. Памятуя о запретах, связанных с последними, тех, кто был слишком тяжело ранен, чтобы ездить верхом, тихо и эффективно убили их друзья. Большинство пережили это благополучно. Для герулов эта идея была не чужда.

Разведчики последовали за основными силами незадолго до рассвета. Позже тем же утром аланы, вероятно, захватили лагерь, состоящий из тёплого пепла, сломанного снаряжения и трупов.

Марш на юг, к Танаису, занял четыре дня. Лихорадочное отступление завершилось всего за два, потеряв лишь пару сотен убитых лошадей, несколько раненых и горстку отставших. Пока они отсутствовали, основной лагерь и стада были отогнаны примерно на тридцать миль севернее, к небольшому ручью, протекающему через степь, обрамлённому деревьями.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как они добирались на изнурённых лошадях до главного лагеря. Навлобат сказал им, что они могут быть спокойны: аланы доберутся до них только через два дня. Баллиста очень надеялся, что эта информация дошла до Навлобата от бесстрашных герульских шпионов или разведчиков, а не от Браха и мира демонов. На случай, если информация была получена из сверхъестественного источника, который мог быть ошибочным, он и его семья теперь обычно ходили в полном боевом снаряжении, не отходя далеко от своих коней.

После полуденной трапезы Баллиста в одиночестве направился к шатру Андоннобалла. Двое герулов стояли на страже у входа. Хотя это было одно из самых больших сооружений, оно было переполнено вооруженными людьми. Андоннобалла поддерживали двое других выживших герулов, встречавших посольство, Фарас и Датий, два командира отрядов из сотни, следовавших за Баллистой в Танаисе, Сар и Амий, и великие полководцы Улигаг и Артемидор. На стороне Баллисты в кругу стояли Максим, Калгак, Тархон, Гиппофос и Кастрий. Все они сидели, скрестив ноги, на подушках, держа мечи под рукой. Некоторые тихо переговаривались, с некоторым заговорщическим видом, но замолчали, когда вошла Баллиста.

Не говоря ни слова, Андоннобалл встал и снял с пояса акинаки. Цвета стали засияли в свете, льющемся из открытого дверного проёма. В душной тишине прожужжала муха.

Андоннобаллус направил меч на Баллисту. «Ты того же мнения, что и я?»

«Да», — Баллиста протянул правую руку.

Левой рукой Андоннобаллус схватил Баллисту за запястье. Правой он провёл краем акинака по руке Баллисты. Яркая кровь скопилась на ладони Баллисты.

Кто-то передал Баллисте рог для питья. Он наклонил руку, чтобы в него стекала кровь. Ладонь болела. Муха жужжала, выдавая нелепые ритмы. Кровь капала. Через некоторое время кто-то дал ему кусок полотна. Он отдал сосуд Фарасу и перевязал рану. Он был рад, что ткань была чистой. Он не позволил своему лицу выдать боль.

Андоннобал протянул правую руку, и процедура повторилась. После этого Фарас налил в рог вино, чтобы смешать его с кровью обоих мужчин.

Баллиста и Андоннобаллус обняли друг друга за плечи, а свободной рукой взяли рог для питья. Они придвинулись ближе, почти щека к щеке. Баллиста искоса взглянул в серые глаза Андоннобаллуса, в тот момент так похожие на глаза его отца. Вместе они подняли сосуд и отпили.

«Клянусь мечом и чашей, мы — братья», — сказал Андоннобаллус. «Отныне один разум в двух телах; что касается одного, касается и другого».

«Братья», — сказал Баллиста.

Мужчины в палатке, герулы и римляне, подняли кубки и закричали: «Аплодисменты!» Они выпили неразбавленное вино.

Баллиста улыбнулся. Отказаться от предложения было бы смертельным оскорблением. У герула могло быть только три кровных брата. Баллиста не понимал, почему Андоннобаллус оказал ему такую честь. Возможно, это была политика; ход, призванный ещё теснее связать его с герулами в грядущей битве. Возможно, Навлобат поручил ему это. Или, возможно, Андоннобаллус слишком многого добился в событиях на Танаисе. Самому трудно было разобраться в собственных мотивах, не говоря уже о мотивах человека из другой культуры. Баллиста и сам не понимал, почему вызвался возглавить диверсию. Тем не менее, это была честь, и Баллиста достаточно хорошо относился к Андоннобаллусу. По крайней мере, он не мог оказаться хуже Моркара, своего сводного брата-англа.

«Теперь ты мой брат и придешь на собрание как герул», — сказал Андоннобаллус.

«Опять нет выбора», — подумал Баллиста. Но этот аспект его совсем не устраивал.

В каждом лагере герулов оставлялось свободное от палаток место для сбора. Забил третий барабан призыва, когда Баллиста прибыл с Андоннобаллом и другими герулами. Толпа была плотной, но немного расступилась перед сыном Первого Брата и великими полководцами. Стоя в первых рядах, окруженный удлинёнными головами, крашеными в рыжий цвет волосами и закрученными красными татуировками – всё это было так непривычно – Баллиста пожалел, что Максимус и Калгакус не смогли пойти с ним. Он чувствовал себя одиноким, и ужас замкнутого пространства сдавливал ему дыхание.

Навлобат взобрался в открытую повозку.

Его встретили громкие, почти агрессивные крики: «Чего ты хочешь?», «Зачем ты созвал собрание?»

Навлобат поднял копье, чтобы хоть как-то утихомирить шум. «Мне нужен твой совет».

«Спрашивай, чего хочешь». «Выкладывай». Туземцы были не просто шумными. В них чувствовалась какая-то жёсткость и нетерпение. Многие были пьяны. Поражение не улучшило их сговорчивости.

«Где Арут?» — спросил Навлобат.

Арут шагнул на небольшое открытое пространство перед повозкой. Он неохотно двинулся, но у него не было выбора. Если бы он этого не сделал, толпа, разгорячённая алкоголем и самодовольным негодованием, явно набросилась бы на него. Многие соплеменники, увидев его, завыли и завыли.

Баллиста никогда раньше не смотрел на Арута по-настоящему. Это был невысокий, коренастый мужчина средних лет с вытянутым черепом росомонов. Держался он чинно. Лишь ритмичное сжимание правого кулака, подчеркнутое красной змеей, нарисованной на тыльной стороне ладони, выдавало его нервозность. Он поднял взгляд, прямо в лицо Первому Брату.

«Я — избранный военный вождь герулов?» — спросил Навлобат.

Толпа утвердительно ответила на риторический вопрос.

«Разве я приказывал в Танаисе, чтобы всякий, кто покинет ряды, был убит?»

Толпа снова взревела в знак согласия.

«Арут вывел своих людей из строя вопреки приказу», — сказал Наулобат.

Поднялся гул криков: «Ублюдок, повесь его!», «К чёрту его, гни деревья!», «Убей собаку!»

Не все были за казнь без суда и следствия. «Пусть говорит!» «Он великий воин, герул; просто посадите его на дерево на день!» «Нет, сначала его нужно выслушать!» «Пусть говорит, это его право!»

Навлобат поднял копье. Наступила тишина. «Это его право как росомона, как герула».

Арут испытующе оглядел передние ряды, затем снова устремил взгляд на Наулобата. «Я не отдавал приказа наступать. Бандиты выехали из строя. За ними последовали фермеры из Ра, а затем эвтесы. Я не смог их сдержать».

Его голос потонул в криках. Большинство были настроены враждебно. «Трусы винят других!», «Возьми на себя ответственность, как мужчина!», «Убей ублюдка!», «Брось его в тернии!»

Некоторые упорно добивались помилования: «Это была не его вина!», «Пощадите его!»

То тут, то там вспыхивали драки, и соплеменники спорили на кулаках. Уступавшие в численности приверженцы Арута вскоре были вынуждены подчиниться общей воле. «Убить его!», «Убить собаку!», «Сломать деревья!», «Разорвать его на части!»

Навлобат приказал бить в барабан. «Я выслушаю ваш совет. Я вынесу приговор».

Первый брат посмотрел на небо и мрачно задумался. Баллиста подумала, не общается ли Навлобатес с миром демонов, или, по крайней мере, производит ли это впечатление. Тишина затянулась. Кулак Арута сжимался и разжимался, красная змея сгибала свои кольца.

Баллиста, к несчастью стиснутый Андоннобаллусом, Фарасом и Улигагусом, надеялся, что Арута пощадят.

«Арут, — сказал Навлобат, — не нарушил приказ. Но он не смог сдержать своих всадников. Под его командованием погибли люди, и никто не мог наказать его. Он должен быть наказан как непреднамеренное убийство».

«Ящик, повесить его на ящик!» — скандировали раскрытые красные рты толпы.

Зажатая в прессе, Баллиста почувствовала головокружение и легкую тошноту.

Навлобат взмахнул копьём. «Его повесят в ящике на высоких ветвях. Ему дадут три хлеба и один кувшин воды. Он будет висеть девять ночей и дней. Решено».

Толпа повторила фразу: «Решено».

Двое мужчин протиснулись сквозь толпу. Они были избиты и окровавлены. Один говорил от имени обоих: «Мы — братья Арута по мечу и кубку. Что трогает нашего брата, трогает и нас. Мы разделим его судьбу».

Навлобат кивнул. «Ты истинный герул». Собрание одобрительно пробормотало.

Трое мужчин стояли плечом к плечу, пока приносили бревна и начинали стучать молотками.

Андоннобаллус повернулся к Баллисте: «Девять ночей и дней Воден висел на дереве. Иногда Всеотец помогает тем, кто страдает так же».

Баллиста не ответил. Его мысли блуждали где-то далеко. Герулы гордились своей свободой. Конечно, на своём собрании они, казалось, могли говорить всё, что хотели. Но было ли это лучше, чем в империи? В консилиуме императора кулачные бои не поощрялись, и мнения, как правило, выражались более пристойно, но призванные должны были высказывать своё мнение открыто. Однако и Первый Брат, и император могли игнорировать полученные советы; в конечном счёте, решение принимали они.

Давным-давно, в юности, Баллиста считал свободу беспроблемной. Она либо есть, либо её нет. Либо ты раб, либо свободен. Либо ты свободный человек в Германии, либо живёшь в рабстве в империи. Его собственные вынужденные путешествия подорвали его детскую уверенность. У разных народов были разные представления о свободе. Сама свобода со временем могла менять своё значение в одной культуре. Он вспомнил исторические труды, которые читал во время этой миссии. Для сенаторов в «Res Publica», о которых писал Саллюстий, libertas означала неограниченную свободу открыто соревноваться друг с другом за выборы на высокие должности и выгоды, которые они затем получали, используя своё положение. В принципате, как изложил Тацит, libertas сузилась лишь до свободы слова под властью монарха во всём, кроме имени, и свободы от несправедливого осуждения и конфискации имущества. Однако для обоих историков большинство людей использовали слово «libertas» лишь как броскую фразу, лишенную реального содержания.

Баллиста размышлял о том, как хвалёная свобода его народа под властью отца поразит его теперь, если он когда-нибудь вернётся на дальний север, в земли англов. Возможно, философы были правы: единственная истинная свобода — внутри человека.

Удары прекратились. Человека, осуждённого собранием, и двоих, осуждённых обычаем и собственной смелостью, не пришлось силой запихивать в грубые решётчатые ящики. Им дали воды и хлеба, а клетки заколотили гвоздями.

С трудом и хрюканьем клетки водрузили на ветви огромного раскидистого дуба. Толпа преисполнилась глубокого восхищения. Но трое мужчин остались висеть между небом и землёй, и их единственное спасение находилось в руках далёкого, капризного бога.

Публий Эгнатий Аманций Луцию Кальпурнию Пизону Цензорину, префекту претория, Виру Эментиссимусу.

Господин, сомневаюсь, что ты когда-нибудь получишь это послание, как и другие мои. Говорят, завтра на нас нападут аланы. Герулы проиграли предыдущую битву, и нет оснований полагать, что в этой, которая, похоже, станет последней, они покажут себя лучше. Это, несомненно, кара богов за их отвратительные обычаи.

Верный вашим приказам и в тщетной надежде, что какое-нибудь божество передаст его вам в руки, я вынужден написать вам в этот последний раз, чтобы сообщить последнюю информацию, которую мне удалось собрать. Из подслушанного мной разговора между легатом-легатом Скифики и его каледонским вольноотпущенником Марком Клодием Калгаком я узнал, что Оденат Пальмирский отправил послов к Навлобату и герулам. Мне неизвестны ни время, ни цель этого посольства, но оно должно вызывать опасения относительно лояльности сирийца, назначенного нашим священным августом Галлиеном корректором Востока.

Для меня было честью служить вам, Доминус. Я не питаю особых надежд на благополучное возвращение в Империум. Даже если по какой-то причуде войны герулы завтра одержат верх, это будет непомерно долгий путь назад к гуманизму. И хотя военные обстоятельства вытеснили его из всех мыслей, я не забыл о судьбе моего друга Публия Эгнатия Мастабата и других.

Лагерь герулов в степи, где-то в конце лета.

XXVIII

Калгак не удивился, когда предсказание Навлобата сбылось. Прошло два дня с тех пор, как Арута и его кровных братьев подняли на деревья, где, пока их клетки тихонько покачивались на ветру, они, казалось, оставались живыми. Накануне вечером разведчики доложили, что аланы прибудут в лагерь этим утром. Вполне возможно, Навлобату об этом сообщил демон. У него был вид человека, одержимого потусторонними силами. Этот взгляд Калгак видел годами в Баллисте.

Факелы начали гаснуть, когда Калгак и Тархон шли через лагерь. Орда герулов выступила задолго до рассвета, и вокруг стояла странная тишина, нарушаемая лишь мычанием быков. Возможно, звери чувствовали беспокойство людей. Сегодня всё решится так или иначе.