Он должен был быть там. Он был стар, его рука и плечо были больны, но он должен был быть там. Калгаку становилось дурно каждый раз, когда он осознавал, как близко он был к потере Баллисты. Все эти годы вместе, и теперь на мальчике лежало проклятие – убить всю его семью, всех, кого он любил – проклятие на них обоих. Пифонисса молилась не о смерти Баллисты, а о том, чтобы он жил в страданиях. Но проклятия могут сработать неожиданно и ужасно, если силы подземного мира их послушают. Кого они послушают, как не жрицу Гекаты? Калгаку не собирался позволить Баллисте погибнуть здесь, в этой чуждой травяной чаще. Он не собирался оставлять ублюдка, пока они не окажутся в сотнях миль отсюда, пока не вернутся в безопасность на Сицилии, на вилле в Тавромении.

Пока он шёл с Баллистой и семьёй через лагерь герулов к месту сбора, он прокручивал в голове засаду. Она была хорошо спланирована. Аланы напали в нужное время и в нужном месте. Откуда они знали, что на берегу реки нет часовых? Откуда они знали, что облава вообще закончится? Предательство было очевидным ответом. Баллиста, должно быть, был прав: не все герулы были довольны экстраординарными реформами Навлобата. Само собой разумеется: не каждый ублюдок хочет, чтобы его мир перевернулся с ног на голову.

Рынок лишился торговцев. Открытое пространство заполнялось чёрными скоплениями герулов. Баллиста и его семья, словно гости, втиснулись в самый дальний угол, прижавшись к повозке. Загремел мощный барабан, и из разных переулков начали выходить новые племена. Группы герулов слились в сплошную, слегка колышущуюся массу. Ещё больше хлынуло, создавая небольшие завихрения в толпе.

Навлобат взобрался на открытую повозку на другой стороне. Он двигался скованно, опираясь на копье как на посох. Он сел в своё привычное простое деревянное кресло. Он был один.

«В чём смысл этого собрания? Чего вы хотите?» — крикнул Герул из толпы.

Калгак улыбнулся. Герулы не утратили былого равенства благодаря реформам, дарованным Богом их царём, ставшим Первым Братом. Осталась искра от народа, который когда-то убивал своих правителей лишь из-за неприязни к ним.

Навлобат поднял копье, чтобы его было слышно.

Герулы молчали.

«Мне нужен твой совет». Странный, высокий голос Навлобата разносился хорошо. Он не выдавал ни ран, ни боли, которую он, должно быть, всё ещё испытывал. Волосатая задница Геракла, но этот ублюдок был крепок.

«Несколько лет назад, – начал Навлобат, – мы обменялись торжественными клятвами мира с аланами. Обе стороны поклялись анемонами и акинаками, единственными богами, которых признают аланы. Мы пролили кровь многих быков. Теперь аланы напали на наших братьев, сопровождавших римское посольство. Вопреки законам всех богов и всех людей, они попытались убить римского посланника. Не довольствуясь таким предательством и святотатством, они устроили засаду на нас, когда мы охотились. Они нарушили свои клятвы. Это означает войну. Боги на нашей стороне. Но как нам вести войну? Дайте мне совет».

Собрание гудело, словно развороченный улей. Разноголосые голоса выкрикивали имена тех, кому хотелось выступить. Калгак знал некоторых из них: Андоннобаллус, Улигагус, Артемидор. В конце концов, большинство стало кричать имя одного Арута. Остальные довольно притихли.

Арут был коренастым мужчиной, одним из росомонов с особенно острым черепом. Он был готов взорваться от морального возмущения. Аланы — отбросы, трусливые, хитрые ублюдки. Его речь была длинной из-за краткости сообщения. Герулы должны оседлать коней прямо сейчас, сегодня же, и ехать на юг, чтобы вымести всё это грёбаное аланское дерьмо из Степи. Недостаток ораторского мастерства Арута компенсировался его неистовым сквернословием.

Следующим выступил Фарас. Более взвешенно он поддержал Арута. Промедлению не было оправдания; требовалось немедленное возмездие. Они будут в меньшинстве, но боги будут держать герулов в своих руках. Раздался смех, когда кто-то крикнул: «Где был Фарас, когда на облаву напали?» — тогда он не проявил такой храбрости. Фарас обратил смех себе на пользу. Да, он пошёл облегчиться. Нет ничего более типичного для трусости аланов, чем напасть на человека, когда тот пытался спокойно справить нужду.

Очевидно, что пламенный и скабрезный подход Арута пришёлся по вкусу не всем. После долгих криков Артемидора вызвали выступить перед собранием.

«Наконец, братья мои, я должен нарушить молчание. Прислушайтесь к словам старика».

Раздалось много улюлюканья и смеха. Похоже, реплики были не новыми. Калгак понял последнюю мрачную шутку. Он предположил, что первая как-то связана с репутацией всех греков как болтунов.

Когда веселье утихло, Артемидор продолжил, как государственный деятель: «У аланов тридцать тысяч всадников. У нас не больше десяти тысяч. Если мы пойдём на юг, их численность подавит нашу отвагу. Боги не благоволят безрассудному высокомерию. Мы должны выбрать военачальника, поставить его на коня и призвать наших данников и союзников. Но не следует забывать, что это лишь удвоит нашу численность. Мы должны переместить стада и главный лагерь на север. Пусть аланы придут к нам. Если мы выманим их на бескрайние просторы моря травы, наша превосходящая дисциплина и мастерство позволят нам изолировать и окружить их».

Некоторые одобрительно взревели. Другие кричали, что это именно тот самый отступнический совет, который можно ожидать от грека. Затем выступили другие ораторы. Никто не добавил ничего нового в ход дискуссии.

Почти час спустя Навлобат услышал достаточно. Опираясь на копье, он поднялся, чтобы обратиться к братьям. Впервые воцарилась полная тишина.

«Братья, вы даёте мне хорошие советы, выраженные с той же свободой, что и наши предки. Уверен, наш брат Артемидор не обидится, если я скажу, что грекам нечему нас научить с их так называемой демократией».

Герулам это понравилось.

«Если вы примете мой план, он проложит путь по этим тропам».

Собрание выслушало.

«Артемидор и его единомышленники правы в том, что нам следует переместить наших животных, женщин и детей на север, как можно дальше от опасности. Они также правы в том, что нам следует выбрать военачальника и поручить ему собрать всех воинов, которых мы сможем, сидя на шкуре».

Среди более осмотрительных послышался довольный ропот.

«Однако Арут и остальные правы, когда говорят, что мы не должны сидеть сложа руки и ждать. Наше бездействие лишь подстегнет дерзость аланов. Мы должны дать бой нарушителям клятвы. Когда набор будет завершён, мы должны отправиться на юг».

Раздался радостный гул. Навлобат подчинился шуму, позволив ему утихнуть.

«Остаётся одно, — сказал он. — Кого вы хотите видеть своим военачальником?»

Мужчины кричали «Навлобата». Калгака удивило то, что не каждый герул кричал «Первого брата».

«Андоннобаллус!»

«Нет, на его губах все еще молоко матери!»

«Артемидор!»

«Он не справится — слишком осторожен!»

«Арут! Нам нужен Арут!»

«Нет мозгов!»

«Навлобат! Навлобат!» — это имя заглушило все остальные.

«Вы все согласны?»

«Мы все согласны!»

Четыре герула взобрались на открытую повозку, где стоял Навлобат. Каждый держал в руках ком земли с берега реки. Они возложили их на голову Навлобата.

Пока грязь стекала по его редким волосам, стекала по лицу и попадала в бороду, Навлобат благодарил братьев за оказанную ему честь.

На следующий день после собрания Максимус знал, что ему не следует присутствовать на ритуале. Но что-то его не отпускало. Будь он Кастрицей или, может быть, Навлобатом, он бы подумал, что это его деймон. Баллиста и Калгак были так сильны против его участия, что Максимус солгал. Он сказал, что ему нужно уехать в степь, чтобы быть подальше от неё и убедиться, что у него не возникнет соблазна вмешаться. Он выехал на юг из главного лагеря герулов, но затем вернулся, переправился через реку и проехал луг. Кладбище находилось в роще. Он остановился у опушки леса, где были стреножены лошади. Сквозь листву он увидел пешую толпу: около двадцати герулов, в основном росомоны. Он увидел Олимпиаду.

В тот день, когда Андоннобалл пришёл к ним в шатер, Максимус во второй раз посетил Олимпиаду. Она, казалось, была рада его приходу. Они занимались любовью. Казалось, ей это нравилось. Однако потом, когда они снова разговаривали, в ней чувствовалась какая-то странная отстранённость, в глазах – какая-то глубокая печаль. Так было каждый раз, когда он приходил к ней в шатер. В четвёртый визит он спросил её, что случилось. Она посмотрела на него с удивлением и просто сказала, что она вдова Филемуфа. Максимусу потребовалось мгновение, чтобы вспомнить старого герула; того, которого Баллисте было поручено убить в степи.

Позже той ночью Баллиста рассказала ему, что произойдёт. Максимус гневно критиковал извращённые нововведения Навлобата. Он не допустит этого. Они не могли просто стоять и смотреть, как всё идёт своим чередом. Баллиста сказал, что ничего не может поделать. Это не было чем-то новым, придуманным обезумевшим Первым Братом. У герулов всегда были обычаи, не совпадающие с обычаями других людей. Они делали то же самое во времена его деда. Это было одной из причин, благодаря которым герулы прославились на севере. Если Олимпиада претендовала на добродетель и хотела оставить после себя доброе имя, она должна была это сделать. Это был её выбор. Они ничего не могли сделать.

Максимус сидел на коне и наблюдал. Оружие Филемуфа было разложено на могиле, где лежали его кости. Оно было украшено цветами. Его любимого боевого коня вывели вперёд. Он сверкал на солнце. Герулы пели. Максимус был слишком далеко, чтобы расслышать слова. Сверкнул длинный клинок, и конь истек кровью и умер у могилы.

Максимус услышал приближающихся всадников. Он не оглянулся. Баллиста и Калгакус остановились по обе стороны.

«Не бойся, — сказал Максимус, — я ничего не сделаю».

Баллиста положила руку ему на плечо.

Максимус смотрел, как Олимпиада вышла вперёд. Она была одета в белое, с золотыми украшениями в тёмных волосах. Она стояла прямо. Она говорила слова, которые он не мог расслышать.

Две другие женщины помогли Олимпиаде взобраться на скамейку под суком. Она накинула петлю себе на голову. Остальные женщины поправили узел. Олимпиада сама отбросила скамейку.

Максимус смотрел, как она дергает ногами, пока две женщины не схватили ее за бедра и не потянули вниз.

Через четыре дня после смерти Олимпиады на лугу за рекой сидел на шкуре Навлобат, военачальник герулов.

На рассвете привели быка. Навлобат убил его топором. Он сам освежевал и разделал тушу. Раны сковывали его движения. Другие развели костёр, выкатили огромный котёл, установили его на треножнике и наполнили водой. Навлобат вставил туда суставы и разжёг огонь.

Пока дым клубился, Навлобат расстелил шкуру быка и сел на неё, скрестив ноги и заложив руки за спину, словно связанный по локтям.

В первый день, когда мясо готовилось, один за другим явились вожди герулов. Их было десять. Среди них были Андоннобалл, Улигагус, Артемидор и Арут. Каждый взял себе кусок мяса и съел его. Закончив, каждый поставил правый сапог на шкуру и поклялся привести на собрание тысячу всадников быстрых герулов.

В последующие дни вельможи данников и союзных племён набирали людей в соответствии с их численностью и способностями. Среди них были вожди многих народов. Первыми шли эвты, внуки людей, пришедших вслед за герулами из Свевского моря. Вторыми были агафирсы, их закрученные синие татуировки были такими же замысловатыми и густыми, как красные узоры, расцветающие на шкурах герулов. Следующими шли легендарные нервии. Они носили волчьи шкуры и, как говорили, раз в год превращались в этих ужасных животных. После них шли вожди племён вдоль реки Ра — Рагас, Имнискарис, Морденс — вплоть до голтескифов в северных горах.

После вождей пришли менее уважаемые воины. Эти худые, покрытые шрамами воины не принадлежали ни к какому определённому племени. За каждым стоял комитат, состоявший не более чем из дюжины человек. Немилосердные могли бы назвать их разбойниками. Навлобат так не считал. Он обращался с ними вежливо. Благодаря их людям численность его боевого отряда достигла почти двадцати тысяч.

Семь дней просидел Навлобат на шкуре, не сходя с неё. На шкуре он спал. На шкуре он ел приносимую ему пищу и испражнялся в миски, которые они уносили.

Баллиста был там всё это время, наблюдая. Хотя это могло поставить под угрозу его самого и его семью, он устоял перед негласным давлением и не поставил правый сапог на шкуру. Он был посланником римского императора. Он был англом, внуком Старкада, изгнавшего герулов с севера. Возможно, его использовали для развязывания этой войны, но он не собирался в ней участвовать.

Солнце клонилось к закату. Ритуал должен был закончиться в сумерках. Баллиста размышлял об этом и о странностях степей. Пусть он странствует по лицу земли… среди чужих народов. Кое-что среди кочевников оказалось именно таким, как его предсказывали греческая и латинская литература. Агафирсы и герулы раскрашивали себя и делились женщинами. Другие же события развивались совершенно иначе. Геродот писал, что кочевники ослепляли своих рабов. Герулы не только не калечили их, но и предлагали им братство, если они проявят доблесть.

Небо было пурпурным, как синяк, доходящий до кости. Никто в тот день не ступил на шкуру. Но толпа не редела. В ней было что-то странное, неудовлетворенное.

Баллиста читала у Лукиана о сидении на шкуре. Но Лукиан писал о скифах по крайней мере двумя веками ранее. Сохранилась ли эта церемония в степи, пережив смену народов, каким-то образом пребывая в спячке и ожидая, когда её переймут герулы? Или сам Навлобат тоже читал о ней? Конечно, он и его сын Андоннобалл прочитали множество книг. Читал ли Навлобат и Лукиана и решил, что эта давно мёртвая, возможно, вымышленная церемония отлично впишется в его дарованные Богом реформы? Слишком просто было просто думать о том, как литература отражает жизнь; судить о том, насколько точно книга передает реальность. Всё могло быть наоборот. Содержимое книг могло изменить реальную жизнь людей и народов.