Навлобатес вершил суд на лугу. Само место было тем же самым – тревожная смесь сельской идиллии и места битвы. Прохладный ветерок, колыхавший зелёную листву и сладкую траву, также шевелил чёрные, облепленные мухами куски человеческой плоти, развешанные по ветвям. На этот раз на верхушках деревьев не сидело ни одного живого злодея.

Навлобат сидел в том же деревянном кресле. Его приближенные разлеглись на траве вокруг него. Кастраций и Гиппофос стояли чуть в стороне. Перед Первым Братом Герулов, объектом всеобщего внимания, стоял человек странного вида. Он был смуглым и с вьющимися чёрными волосами. На нём был небесно-голубой плащ и штаны в жёлто-зелёную полоску. В руке он держал длинную трость из чёрного дерева. Баллиста уже где-то видела кого-то похожего.

«Посланник римского императора Марка Клодия Баллисты, более известного моему народу как Дернхельм, сын Исангрима, сына Старкада, из англов». Навлобат жестом пригласил Баллисту присоединиться к остальным членам посольства. Когда герулы расселись, Баллиста тоже сел. Те, кто был с ним, последовали его примеру. Никто из герулов не возражал. Подробный приветственный приём, подумал Баллиста, был задуман ради человека в полосатых штанах.

«Это Мар Аммо», — указал Навлобат. Первый Брат, казалось, был в приподнятом настроении, даже возбуждён. Глаза его странно блестели. «Мар Аммо пришёл из владений Шапура, царя Сасанидов. Он — миссионер из Мани, самопровозглашённой Печати Пророков. Он собирается поведать нам Евангелие Света».

По собравшимся герулам пробежал смешок. В тоне Навлобата слышалось недоверие. Миссионер, казалось, ничуть не смутился. Баллиста сомневался, что выдержал бы это испытание. Возможно, человек в странных штанах не заметил разлагающихся частей тела, а может быть, его поддерживала вера.

Баллиста вспомнил, где видел похожего человека. Это было в городе Карры, четыре года назад. Теплым весенним рассветом, на вершине цитадели, Баллисту привели к сасанидскому царю. С ним был Кледоний, старый аб-адмистриб пленного императора Валериана. Слева от Шапура, среди жрецов, стоял еще один человек с тростью из черного дерева и в такой же одежде.

«Вы говорите, что говорите на языке севера», — сказал Навлобатес.

Миссионер поклонился.

«Расскажите нам, как Мани утверждает, что знает правду о божестве».

Миссионер расправил плечи. «Мани — параклет Истины, сам дух истины. Когда он был мальчиком, в конце двенадцатого года, ему впервые явился его божественный близнец. Близнец, его сизигос, отвёл его в сторону и сказал, что он должен оставаться безупречным и воздерживаться от желаний. Однако время для его появления было ещё неподходящим, ибо он был ещё молод. Когда параклету исполнилось двадцать четыре года, его сизигос вернулся. Теперь настало время явиться ему и призвать других к своему делу».

Баллиста посетил достаточно императорских консилиумов, чтобы уметь придать своему лицу маску заинтересованного внимания, пока мысли его блуждали где-то далеко. Он задавался вопросом, зачем Навлобат позвал его и остальных. Возможно, он хотел продемонстрировать им, а через них Галлиену и всему римскому миру, свою набожность и силу интеллекта. Баллиста не сомневался, что Навлобат устроит перекрёстный допрос миссионера. Кто, по мнению Навлобата, победит в этом споре, сомнений не вызывало. В нём не было ни капли драматического напряжения, свойственного диалогу Сократа, каким его представлял себе Платон. Возможно, Навлобат также считал, что это прекрасно иллюстрирует географическое распространение его власти – люди приходили к нему из Сасанидского государства.

«Воодушевлённый пятью сыновьями, словно готовый к битве, Первый Человек спустился, чтобы сразиться с тьмой. Однако Князь Тьмы дал отпор».

Миссионер перешёл к невероятно запутанной истории о войне между Отцом Величия Царства Света и Королем Тьмы. Эта борьба между добром и злом продолжалась и шла на космическом уровне, и внутри каждого человека. В ней было невероятно много действующих лиц, и, по мнению Баллисты, она была бы гораздо лучше, если бы боевые сцены были лучше, а сцена погони – более удачной. Единственные сцены секса, похоже, сводились к нескольким демоническим преждевременным эякуляциям.

Миссионер продолжал монотонно бубнить. Сыновья Первого Человека, так или иначе, принесли себя в жертву тьме. Но, что неудивительно, искупление, похоже, уже близко.

Возможно, подумал Баллиста, всё было наоборот. Возможно, именно Баллиста и римляне были выставлены напоказ миссионеру из Сасанидского государства. Видите, вы, жители Востока, как римляне чтят Навлобата и герулов.

Мысли Баллисты набирали обороты. Возможно, они были видны и другим. Возможно, римское посольство, и прежде всего сам Баллиста, медленно тащили по спорным лугам в надежде, что аланы нападут и тем самым дадут герулам и уругундам законный повод для войны. Аланы нарушили все клятвы, обеспечивавшие мир в Степи. В глазах богов, мира и самих себя Навлобат и Хисарна были бы оправданы в своей борьбе. Смотри, могли бы они сказать, они напали на римского посла Баллисту. Это было святотатство. И вот он среди нас, живое доказательство их вероломства и нашего благочестивого желания отомстить.

«Довольно!» — высокий голос Навлобата прорезал рекомендации миссионера о безбрачии, вегетарианстве и других безрадостных вещах, которые могли бы порадовать Бога.

«Бедный Мани, — продолжал Навлобат. — У него добрые намерения. Но он подобен подающему надежды студенту, который, напившись, слушает философов. Как бы он ни старался, слова не улавливаются и сбивают его с толку».

Навлобат улыбнулся с видом добродушной снисходительности. «И он непослушный, очень непослушный. Он отрицает, что родился рабом по имени Корбиций».

«Это клевета, распространяемая его врагами», — сказал Мар Аммо. «Его отцом был Паттикиос, гражданин Экбатаны, а матерью Мармарьян, потомок царского дома Аршакидов в Парфии». Миссионеру не хватило мужества.

Навлобат пристально посмотрел на него своими странными глазами. «Ты видел сизигос Мани?»

«Нет», — миссионер выглядел смущенным.

«Я видел», — вздохнул Навлобат. «Как же оно убежало от моего Браха! Но куда бы оно ни пошло в другом мире, Брах следовал за ним. Брах поймал его, как боги поймали Локи. Девять ночей и дней Брах пытался просветить его. Но пары вина всё ещё затуманивали его разум».

«Печать Пророков не прикасается к вину». Миссионер действительно обладал мужеством отстаивать свои убеждения.

Навлобат погрозил пальцем.

Миссионер замолчал.

«Ты останешься со мной», — сказал Навлобат Мар Аммо. «Ты узнаешь истину. Мани показал тебе некоторые аспекты. Все божества — аспекты Единого. Мани был прав: Царство Света находится на севере, а обработка земли — удел низших людей. Однако, в своём упрямом опьянении, он не смог увидеть, что это царство уже существует здесь, среди герулов».

Миссионер выглядел испуганным.

Навлобат хлопнул в ладоши. «Завтра мы наглядно продемонстрируем, как Мани действует в этом деле. Мы пойдём на охоту. Настало время для королевской облавы».

XXIV

За два часа до рассвета Баллиста и Максимус оделись в темноте. Они разложили охотничьи костюмы и снаряжение ещё накануне вечером. Они не разговаривали и вели себя как можно тише. Всё равно они разбудили Калгака. Он проклинал их, как неуклюжих, неуклюжих тварей, которые так шумят, что можно поднять мёртвых. Ни раненая рука каледонца, ни полученное накануне вечером предупреждение о том, что ему придётся остаться в лагере, не улучшили его привычного язвительного нрава.

На улице было холодно, дул пронизывающий ветер. Баллиста накинул толстое кожаное пальто и переступил с ноги на ногу. Тархон подвёл двух сарматских коней. Действуя скорее на ощупь и привычкой, чем на глаз, Баллиста и Максимус запрягли и закрепили оружие и снаряжение. Дыхание лошадей приятно обдавало их морды. Тархон держал поводья, пока они садились в седло.

Они подождали, пока Кастраций и Гиппофос выйдут из соседнего шатра. Биомасос подвёл лошадей. Вскоре четверо, приглашённые на охоту, уже сидели в седлах. Они попрощались с Тархоном и переводчиком и натянули поводья, собираясь отправиться в путь.

Из шатра показался смутный силуэт Калгака. «Скрипящий лук, каркающий ворон, зевающий волк, хрюкающий кабан; никогда не будьте таким глупцом, чтобы доверять таким вещам».

«Мы позаботимся об этом», — сказал Баллиста.

«Свернувшаяся змея, пылающее пламя, летящая стрела».

«Хватит». Баллиста цокнул языком по нёбу, и его конь пошёл дальше. Он ухмыльнулся в темноте. Старый каледонец стал опекать, как нянька. Он заметил это по себе: чем старше становишься, тем больше беспокоишься.

По всему лагерю царило оживление. Баллиста и остальные присоединились к потоку воинов, ведших коней на юг между палатками.

На равнине разгорелось несколько больших костров. Неумолимый северный ветер уносил искры высоко в ночное небо. Знамена развевались по ветру от костров, и герулы заняли свои позиции. Царская охота была грандиозным предприятием. Отряд из четырёх тысяч всадников под командованием Андоннобалла уже выступил накануне днём. Всего сегодня утром вместе с Навлобатом должна была последовать ещё тысяча.

Баллиста и его семья присоединились к тем, кто под знаменем трёх волков преследовал тамгу, напоминающую три круга, пронзённые стрелой. Баллиста поприветствовал Фараса, но герул выглядел рассеянным и лишь кивнул. Это прозвучало несколько небрежно, но около двадцати человек, ожидавших своего Первого Брата, молчали. Щёлканье и треск огня резко перекрывали скрип кожи и звон уздечек.

Навлобат вбежал в круг света от костра. Рядом с ним стояли Улигаг и Артемидор, бывший раб из Трапезунда. За ними ехал Мар Аммон. Манихей выглядел совершенно несчастным. Навлобат воздел руки к темному небу и вознес молитву Артемиде и другим, более малоизвестным божествам охоты. Кочевники не совершали возлияний. Его речь закончилась, Навлобат подал знак, и они двинулись на юг, в степь.

Солнце ещё не взошло, но небо обещало хороший день. Ветер немного стих, лишившись большей части своей холодной кромки. На востоке горизонт был бледно-голубовато-золотой полосой. Над ним, расходясь с юго-востока, тянулись ребристые пурпурно-золотые облака, плотные, как дюны в пустыне. Высоко в облаках, в просветах, виднелось небо чистого аквамарина. Стая птиц – полдюжины чёрных силуэтов – создавала ощущение масштаба, абсолютного величия всего происходящего.

Они ехали лёгким галопом, пожирая мили. Во главе небольшой колонны Навлобат шёл с непокрытой головой и смеялся. Улигаг и Артемидор тоже выглядели счастливыми. Фарас, другой герул, сопровождавший их, выглядел несколько сдержаннее.

Солнце взошло. Навлобат остановился и, поклонившись в седле, послал ему воздушный поцелуй кончиками пальцев. Совершив проскинез, Навлобат позвал Баллисту и его семью скакать вместе с ним. Герулы отступили, но Навлобат дал знак манихею Мар Аммо остаться.

«Всё, что я знаю об охоте, в детстве мне передал друг моего отца Фанифей. Он не щадил меня критики, не сдерживал ни слова. Он был воином, которого боялась вся степь, могучим охотником и суровым учителем. Его энергия долгое время сохранялась в нём. Всего два года назад она его покинула, и, очевидно, ему пора было умирать». Навлобат печально покачал своей вытянутой головой. «Мне до сих пор трудно поверить, что он не справился с этим лучше».

Казалось, на это нечего было сказать.

Через некоторое время Навлобат оживился. «Но как добрая смерть не обязательно искупает грехи плохого человека, так и обратное должно быть верно. Я помню, как Фанифей избил меня за то, что я забыл охотничьи копья. Вот это было избиение! Он не щадил себя». Навлобат радостно рассмеялся.

И снова это не вызвало никаких очевидных возражений.

«Тебя часто били в детстве?» — неожиданно спросил Навлобат у Мар Аммо.

«Не более, чем обычно», — сказал манихей.

«Хм, возможно, тебя стоило бить чаще. Когда Мани был Корбициусом, его регулярно били. Это пошло ему на пользу. Может, и тебе пойдёт».

Мар Аммо совершенно не смог сформулировать ответ.

«Большинство удовольствий развращают, — сказал Навлобат. — Например, избиение мужчин. Даже секс и выпивка, если их довести до изнеможения, ослабляют человека. То же самое относится и к чтению. Но охота исключительно полезна — тело становится сильнее, душа — храбрее, и она упражняет все боевые навыки. Мужчина должен ездить верхом, бегать, встречать нападение крупной дичи, переносить жару и холод, голод и жажду и привыкать ко всем тяготам. Посол из Пальмиры рассказал мне, что царь Оденат всегда жил в горах и пустынях, сталкиваясь со львами, пантерами, медведями и другими дикими зверями. Неудивительно, что персы бегут от него, а римляне уступили половину своей империи такому человеку».

Посольство Одената к герулам — Баллиста задумался. Это была важная новость, если только она была правдой. Он не собирался напоминать, что, по римским меркам, царь Пальмиры был магистратом, управлявшим восточными провинциями от имени императора Галлиена.

«Охота приносит больше пользы, — сказал Гиппотус. — У неё есть нравственная цель».

Навлобат повернулся в седле и посмотрел на него.

«Охотник выслеживает добычу, а затем теряет её», — сказал Гиппотус. «Повторяющийся опыт учит его справляться с внезапными превратностями судьбы. Охота прививает самообладание лучше любых лекций по философии».

Взгляд Навлобата оставался неподвижным, устремленным на грека.

Тишина, нарушаемая лишь звоном удил и стуком копыт. Свита ехала с каменными лицами.

Навлобат рассмеялся, высоко и громко, с неподдельным удовольствием. Он протянул руку и похлопал Гиппофоя по плечу. «Ты, — сказал он ему, — был бы хорошим герулом».

Они ехали на юго-восток и к полудню приближались к излучине реки Ра. Степь, словно устав от собственного однообразия, плавно покачивалась. Здесь было зеленее. Здесь были рощи, лужи стоячей воды и небольшие притоки, тянувшиеся на восток к широкой и сверкающей на солнце реке Ра, в двух милях от них, а то и дальше.