Среди напряженной тишины авангарда Баллиста оглянулся и изучил герулов. Над ними развевалось множество знамен, на большинстве с тамгами, на некоторых – волки и другие, казалось бы, свирепые, но менее определённые животные. Двигаясь быстро, они поддерживали удивительно стройный порядок. Авреол, префект кавалерии императора Галлиена, был бы впечатлён. В таком порядке марша не было ничего иррационального или примитивного, что римляне любили видеть в варварах. Однако неряшливые пони показались бы Авреолу странными, как и полное отсутствие доспехов. На них не было ни шлема, ни кольчуги. Некоторые, вероятно, несвободные, даже не носили своих маленьких круглых щитов. Рабы или свободные, они полагались на тяжёлую овчинную шубу для защиты. У каждого герула на одном бедре висел изогнутый лук и запас стрел, а на другом – длинный кавалерийский меч. На сменных лошадях имелись запасные налучи. Баллиста был впечатлён. Это была настоящая лёгкая кавалерия, но, как он знал, она была готова к рукопашному бою. Они не смогли бы выдержать атаку римских катафрактов или персидских клибанариев. Рослые всадники на больших лошадях, все в кольчугах, разгромили бы их. Однако здесь, в степи, такая возможность никогда не возникнет. На этих бескрайних просторах, если с герулами хорошо обращаться, тяжёлая конница никогда их не догонит.

Мысли Баллисты блуждали. Серые облака пыли, поднятые колоннами, плыли за ними на юг. Ветер наверху изменил направление и гнал призрачные облака в противоположном направлении. Под необъятным небом дизъюнкция была головокружительной. Именно к такой безмерности философы всегда прибегали, чтобы попытаться унять горе. Он вспомнил утешительные произведения, которые его заставляли читать в рамках обучения при императорском дворе. Сравните своё горе с чем-то огромным, с чем-то бесконечным – с богами, с божественной искрой в человеке, с вечным Римом или с самим временем. Посмотрите, насколько ничтожно ваше несчастье. Он вспомнил то время, когда считал жену и сыновей мертвыми. Он вспомнил, как воспоминания о философах не давали ему ничего, кроме правдоподобных сравнений с вещами, которые его не трогали, раздражающих призывов к самообладанию и тягостных банальностей. Перед лицом предельной глубины великие умы Плутарха или Сенеки не смогли придумать ничего лучше банальностей няни, успокаивающей ребёнка: «Ну, ну, со временем станет легче». По крайней мере, в последнем они были правы.

Честно говоря, скорбь Баллисты по Вульфстану была ограниченной. Мальчик был прекрасен. В нём были хорошие качества. Он хорошо служил семье. Он был храбр. Способность к привязанности проявилась в его скорби по утонувшему другу Бауто. Иногда в нём мелькали проблески юмора. Но его рабство, те ужасные вещи, о которых ему никогда не говорили, но которые, очевидно, с ним совершили, сделали его самого чем-то почти ужасным. Вульфстан хотел убить. Слишком юный, чтобы скрывать это, он наслаждался чужой болью. Баллиста испытывала отвращение, когда Вульфстан остался с Кастрицием и Гиппофосом, чтобы наблюдать за ослеплением аланов. Баллиста печалился о смерти мальчика, но в глубине души радовался, что это не тот, кто ему был по-настоящему дорог; не Юлия, не один из его сыновей, не Максимус и не Калгак.

Отсутствие сострадания у Баллисты вызывало у него чувство вины. И, конечно же, было нечто более осязаемое. Он довёл Вульфстана до смерти. Бездумно он полагал, что достаточно просто купить мальчика на рынке рабов, принять его в семью и однажды отпустить на волю. Но он привёл его в семью человека, находящегося в императорской немилости, в семью, которой было приказано сначала отправиться в дикие кавказские горы, а затем отправиться в это смертоносное путешествие. И семья была проклята. Убить всю его семью, всех, кого он любит.

«Еще день, и мы доберемся до летнего лагеря», — слова Улигагуса вернули Баллисту к жизни.

Впереди двигалось стадо овец. Их было, должно быть, тысяча, а то и больше. Их гнали всего два совсем молодых герула на пони. У одного из пастухов была длинная голова и крашеные рыжие волосы росомонов. Когда овец оттеснили с пути всадников, они сбились в сплошную блеющую массу; некоторые под напором были сбиты с ног. Двое пастухов помахали им. Некоторые из авангарда помахали в ответ. Андоннобаллус не помахал. Погруженный бог знает в какие кроваво-красные мысли, он совершенно не обращал на них внимания.

Увидев молодых пастухов, полных жизни, Баллиста вспомнил Вульфстан. Вспомнилось северное стихотворение, которое он слышал в исполнении мальчика.

Штормы разбиваются об эти скалистые склоны,

Мокрый снег и снег падают и сковывают мир,

Зима воет, и наступает тьма,

Ночная тень навевает мрак и приносит

Сильный град с севера, пугающий людей.

Ничто не бывает легким в царстве земли,

Мир под небесами находится в руках судьбы.

Здесь имущество мимолетно, здесь друзья мимолетны,

Здесь человек мимолетен, здесь родственник мимолетен,

Весь мир превращается в пустыню.

Они постепенно приближались к лагерю Навлобата. Сначала они пересекали просеки, где трава была вырвана и почти полностью вытоптана. Сквозь неё проступала серая земля, изрытая бесчисленными копытами. Затем они увидели плывущее облако дыма. Издалека это походило на дождь. Словно естественный порядок вещей был нарушен, словно какая-то стихийная сила или капризное божество затягивало воду обратно в небо. Приближаясь, Баллиста ощутил резкий запах древесного дыма и горящего навоза. Наконец, за небольшим возвышением, перед ними раскинулась широкая пойма ранее неизвестной реки, текущей на восток. На ближнем берегу на пару миль тянулись ровные ряды круглых палаток и крытых повозок. В центре одна палатка, ослепительно белая на палящем солнце, несмотря на дым, была в три раза больше любой другой. Над ней возвышался штандарт. На нем была изображена тамга в виде трех шаров, пронзенных стрелой, за которыми гнались три волка.

К Андоннобаллу и Улигагу прибыл гонец. Баллиста не был уверен, кто именно будет командовать, после смены командира. Гонец сообщил, что Навлобат примет римское посольство в месте, называемом лугом. Он подчеркнул, что все члены группы должны присутствовать.

Баллиста, Кастраций и остальные простились с Улигагом. Герул увёл своих воинов обратно в степь к западу от лагеря. Андоннобалл, Фарас и Даций остались с римлянами. Когда все, включая людей и вьючных животных, были побеждены, трое герулов провели их через лагерь.

Ведя коней по широкой дороге, спускающейся к реке, Баллиста осматривалась. Маленькие дети смотрели им вслед, широко раскрыв глаза. Некоторые бежали рядом, махая руками и окликая воинов-герулов и всех странных чужаков без разбора. Женщины были более осмотрительны. Они сидели, ткая или прядущие, перед повозками и шатрами, украшенными лоскутными узорами с изображением деревьев, птиц, животных и многочисленных тагм. Другие поддерживали костры или готовили еду. Никто не разговаривал. Всё было окутано дымкой и позолотой солнца и дыма.

Баллиста видел лагеря многих кочевых племён: в Африке, вдоль Дуная. Многое здесь было именно тем, чего он ожидал. Куда ни глянь, повсюду встречались настороженные, серьёзные взгляды сидящих женщин. Некоторые кормили младенцев. Повсюду бегали стайки возбуждённых малышей. Собаки – тощие охотничьи животные – шныряли повсюду. Кое-где были привязаны болезненные жеребята или ягнёнки. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что здесь необычного. Не было ни мужчин, ни стариков. Более того, не было и свиней.

Река была окаймлена лесными массивами. Она была широкой, но мелководной. Дно брода было покрыто галькой. Вода брызгала, преломляя свет, когда они переправлялись.

Луг был идиллическим. Его окружали деревья: дубы, липы, ясени. Сквозь листву виднелась россыпь сочной травы, усыпанная цветами. Хорошо политый, луг ещё не был выжжен июньским солнцем. Очевидно, он был закрыт для выпаса скота. В дальнем конце луга на траве сидела группа мужчин, непринуждённо расположившихся в тени. В стороне два молодых деревца были пригнуты, а их верхушки связаны, образуя простую арку. Это было место, где Платон мог бы развернуть сократовский диалог: любители мудрости лениво прогуливались, чья красота окрестностей освободила их умы от мирских забот.

Они спешились у опушки леса, стреножив коней. Андоннобалл сказал, что нет нужды оставлять оружие. У герулов был обычай являться к своему царю вооружёнными.

Римляне развязали и распаковали дипломатические дары, пережившие путешествие. В качестве акценса Гиппофос вручил Баллисте маленькое золотое изображение городских стен. Баллиста прикрепил к поясу мече корону «Мурал» – награду тому, кто первым овладел городом при штурме. Казалось, он получил её целую вечность назад в Северной Африке.

Пока Андоннобаллус вёл их сквозь деревья, что-то высоко наверху привлекло внимание Баллисты. Ему пришлось присмотреться. На самых верхних ветвях дуба ненадёжно устроился человек. Баллиста огляделся. Ещё один человек держался высоко на ясене. Они, похоже, не были вооружены. Их было всего двое. Это была не засада. И эти позиции не подходили для наблюдателей.

«Что за фигня?» — сказал Максимус.

Андоннобаллус рассмеялся. «Всеотец провисел девять ночей и дней на ветвях древа жизни, чтобы познать тайны мёртвых. Навлобат милостив. Эти двое поймут ошибочность своего пути всего за один рассвет. И, в отличие от Всеотца, их бока не пронзены копьём».

«А что, если они упадут?» — спросил Баллиста.

«Это долгий путь вниз», — сказал Андоннобаллус.

Гиппофос и Кастриций присоединились к смеху Андоннобалла и Датия. Баллиста заметила, что Фарас не смеётся.

Навлобат сидел на простом деревянном стуле. Его придворные сидели вокруг него, не соблюдая никакой иерархии. Навлобат был одет так же, как и они: в простой кожаный плащ, брюки и сапоги. Руки его лежали на коленях, спрятанные в простой кожаной сумке.

— Зирин, — сказал Баллиста, как и подобает посланнику в Степи, и приложил ладонь правой руки ко лбу.

Навлобат не ответил.

«Зирин», — сказал Кастриций, заместитель Баллисты. Он также сделал жест уважения.

Навлобат по-прежнему ничего не говорил.

У короля герулов был деформированно высокий лоб росомонов. Его крашеные рыжие волосы были редкими и неухоженными. Его крашеная рыжая борода была тонкой и клочковатой. Узкое лицо с тонкими чертами под красными татуировками. Но именно его глаза приковывали Баллисту. Серые, они обладали непоколебимой моральной уверенностью ревностного новообращенного, вооружённого свирепым божеством, обладающим абсолютной верой и безграничной силой.

«Дернхельм, сын Исангрима, сына Старкада, жестокого кровожадного человека», — Навлобатес говорил на языке северян. Его голос был мягким, неожиданно высоким. «Бог, в своём провидении, привёл тебя через Средиземье в лагерь твоих исконных врагов».

Все молчали. Птицы пели на деревьях.

Баллиста прочистил горло. «Я пришёл к герулам как Марк Клодий Баллиста, легат Скифики, назначенный в качестве чрезвычайного легата императора Публия Лициния Эгнатия Галлиена Августа. Император римлян молится за здоровье тебя и твоих людей. Он прислал меня с дарами».

«Тимео Данаос и донья ферентес», – произнёс Навлобат. Он продекламировал латынь Вергилия с северным акцентом, а затем вернулся к германскому языку. «В отличие от троянца Лаокоона, я не боюсь даров греков. Но они мне и не нужны. Если мои воины пожелают более искусно сделанного серебра для своих шатров, я поведу их обратно в империю, и они возьмут всё, что им понравится».

«Мой господин Галлиен просит выкупить тех из его подданных, которые находятся в вашей власти», — сказал Баллиста.

«Мы захватили его подданных во время войны. Такова была воля Божья. Если Галлиен желает вернуть их, он должен прийти и решить этот вопрос перед Богом на поле битвы». Навлобат указал на одного из мужчин, сидевших у его ног. «Вкусив истинную свободу и братство среди герулов, многие, подобно моему брату Артемидору, не захотели бы вернуться в рабство империи».

«Мы проделали долгий и опасный путь, чтобы те, кто этого хочет, получили возможность вернуться вместе с нами», — сказал Баллиста.

«Опасно до крайности». Навлобат перевёл взгляд поверх головы Баллисты. «Я наблюдал за испытаниями: твоими и моих герулов. Я был с тобой на каждом шагу. Брахус, мой таума, ходил среди вас». Навлобат, видя, что это слово ничего не значит для Баллисты, улыбнулся. «Можешь называть его моим демоном».

Баллиста не нашёлся, что сказать. Он почувствовал, как Кастраций и Гиппофос напряглись.

«Моя таума всё видела. Вероломные нападения аланов и предательство внутри вашего собственного отряда». Навлобат уже не улыбался. «Убийца среди вас хитер. Его демон спрятался от Браха хитрыми способами. Я бы рассказал ему о своей судьбе, если бы он нарушил покой моих костров».

По знаку Навлобата привели связанного человека. Узник отчаянно сопротивлялся. Сквозь кляп он издавал бессвязные звуки. Четверо молодых герулов оттащили его в сторону, туда, где деревья образовывали грубую арку.

«Этот гнусный преступник – предатель богоданного уклада герулов. Вор и убийца, он стремился присвоить себе то, что принадлежит всем. Когда другой мужчина подошёл к женщине, этот святотатец ворвался и ударил его в тот момент, когда человек меньше всего мог защитить себя».

Четверо молодых герулов привязали мужчину к связанным ветвям двух согнутых деревьев. Баллиста слышал о таких вещах, но никогда не ожидал увидеть их своими глазами.

«Пусть убийца из твоего отряда увидит, что с ним станет, если он позволит своему демону развлечься в лагере герулов». Навлобат кивнул.

Один из молодых герулов взмахнул топором. Он перерубил верёвки, связывавшие деревья. С юношеской энергией молодые деревца разлетелись в разные стороны. Там, где только что был человек, теперь висели отрубленные части тела, словно плохо разделанные туши странного, невкусного мяса.

XXIII

После расчленения Навлобат велел римлянам предъявить дипломатические дары. Консульские украшения довольно хорошо перенесли превратности путешествия. Навлобат внимательно изучил белую тогу с широкой пурпурной полосой; отвратительное кровавое пятно на подоле сохранилось довольно хорошо. Он разглядел сапоги с многочисленными сложными шнурками, предназначенными для римских сенаторов. Герула, казалось, особенно поразили двенадцать фасций: прутья, символизирующие власть карать, обмотанные вокруг топоров, олицетворяющих право убивать. Поразмыслив некоторое время над этими консульскими украшениями, Навлобат взглянул поверх голов посольства, за останки мертвеца на деревьях, за то, что видят обычные люди, и с оглушительной уверенностью заявил, что однажды он действительно станет римским консулом; и не номинально, а в действительности. Никто, включая Максима, даже не улыбнулся.