Вторая стрела тоже промахнулась; в ту же сторону, чуть ближе. Третья попала мужчине в ногу. Баллиста убила его четвёртой. Всего понадобилось девять стрел, чтобы убить троих. Это заняло довольно много времени.

Закончив, Баллиста один спустился к ручью. Калгак последовал за ним на некотором расстоянии. Баллиста сидел и смотрел на воду. Калгак сидел неподалёку и наблюдал за ним. Судя по словам Максима, Калгак догадался, что Баллиста, возможно, подумывает стащить гаруспика с коня Тархона и предоставить прорицателя его судьбе. С самого начала, ещё с тех времён у Свевского моря, Калгак говорил, что Дернхельм не прирождённый убийца. Он всегда так говорил. Теперь юношу звали Баллиста, он был настолько искусным убийцей, насколько это позволяли разнообразные тренировки и богатый опыт. Однако, в каком-то смысле, ничего не изменилось.

Максимус подошел к месту, где сидел Калгак. «Аланы пробуждаются».

'Сколько?'

«Некуда спешить. Их дозорные как раз покидают лагерь».

Калгак кивнул и поднялся на ноги. У Геракла болела волосатая задница и плечо. «Возвращайся. Я приведу его».

Баллиста смотрел в сторону, устремив взгляд вверх по реке. Среди тростника метались какие-то птицы. Маленькие, быстрые; возможно, это была стайка бекасов. Калгакус не мог сказать точно. «Аланы», — сказал он.

Баллиста посмотрел на него, и на его лице отразился вопрос.

«Времени предостаточно. Основная часть всё ещё в лагере».

Баллиста жестом пригласил Калгака сесть. «Геродот говорит, что кочевники ослепляют всех своих рабов, вероятно, чтобы те не сбежали. Он, должно быть, заблуждался. Слепые рабы не сработали бы. Глашатай не нашёл бы наш лагерь. Трудно представить себе худшее место для побега раба на свободу. В степи негде спрятаться, кроме как во вскрытых могильных курганах и в ручьях».

Калгакус промолчал. Он давно привык к косвенным подходам Баллисты к тому, что его беспокоило.

«Здесь, на реке Танаис, разворачивается история из «Токсариса» Лукиана. Скифы теряют свой лагерь и стада из-за внезапного нападения сарматов. Среди тех, кто спасается бегством, оказывается скифский воин – я забыл его имя. Но его кровный друг попал в плен. Я тоже не помню его имени. Тот, кто уцелел, отправляется выкупать своего кровного друга. Царь сарматов смеётся ему в лицо. Что он возьмёт в качестве выкупа, ведь сарматы уже забрали всё его имущество? Он отвечает: своё собственное тело. Царь сарматов говорит, что возьмёт лишь часть предложенного выкупа – глаза. Скиф позволяет себя ослепить. Каким-то образом им удаётся переплыть Танаис и спастись».

Калгакус сидел и ждал, пока Баллиста выговорится.

Но кончается ли история хорошо? Вдохновлённые жертвоприношением, скифы объединяются и побеждают сарматов. Два друга доживают свои дни, почитаемые своим народом. Но тот, кого выкупили, не может вынести вида незрячих глаз друга. Возможно, пустые глаза — постоянный упрек для него. В общем, он вырывает себе глаза. Вероятно, они провели остаток жизни в повозках с женщинами и детьми, в общей темноте.

Баллиста остановилась.

«То, что случилось с посохом, — сказал Калгакус, — это не твоя вина».

— Даже гаруспик Порсенна?

«По словам Максимуса, он подвергал опасности жизнь Тархона, да и все ваши жизни. Вы сделали то, что должны были сделать».

«Ты всегда находишь способ сделать так, чтобы это было не моей виной».

Калгак нахмурился, явно тщательно подбирая слова. «Не всегда. То, что ты совершил позапрошлым годом в Киликии, – то, чего тебе не приходилось делать. Пытки персидских пленных – или, по крайней мере, удовольствие от пыток – хладнокровное убийство евнухов царя Сасанидов, изнасилование его наложницы Роксаны – всё это ты не обязан был делать. Но тогда ты думал, что твои сыновья и Юлия были убиты персами. Горе и жажда мести свели тебя с ума».

«Значит, ты снова скажешь, что это не моя вина, — сказал Баллиста. — Если бы ты был греком, ты мог бы стать софистом».

Калгак прохрипел: «Ты читаешь слишком много греческих книг».

Баллиста улыбнулся своему старому другу: «Тогда в Киликии я читал Еврипида; с тех пор я его не перечитывал».

«Аланы не будут ждать твоих философствований».

«Еврипид не был философом. Он был поэтом, трагиком». Баллиста встал и помог Калгаку подняться.

«Наверное, та же чушь», — проворчал Калгакус.

«В каком-то смысле так и есть», — сказал Баллиста.

Аланы выстроились свободным, но полным кругом вокруг лагеря-фургона, все верхом, примерно в трехстах шагах от него.

«Облава», — сказал Андоннобаллус. «Охотничий строй степей. Он загоняет дичь в центр».

«Поэтому они думают охотиться на нас, как на животных», — сказал Тархон.

«Нет, для нас всё будет иначе», — Андоннобалл казался на удивление весёлым. «Представляю, как они быстро поскачут, осыпая воздух множеством стрел. Они подъедут совсем близко, всего в двадцати шагах от нас. Некоторые останутся в седлах и будут стрелять. Остальные же спешатся. Те, кто пешими, двинутся в…» Он с трудом подбирал нужное слово по-гречески. «В формы долота — верно, долото? Острый предмет, которым пользуются скульпторы?»

«Да, долото», — сказал Баллиста.

«Хорошо. Тогда они пойдут штурмом в лагерь строем долот».

«Сколько точек атаки?» — спросил Баллиста.

Андоннобаллус рассмеялся: «Понятия не имею. Но поскольку нас так мало, если они атакуют хотя бы в двух местах, они нас разгромят».

Обречён, подумал Калгак, обречён, чёрт возьми. И странно, что Андоннобалл узнал поэзию Софокла, но заявил, что не уверен в греческом слове «долото». Странный народ эти герулы.

«Но, — сказал Андоннобаллус, — я не думаю, что боги позволят этому случиться. Я наблюдал за небесами. По полёту птиц я знаю, что боги наблюдают за нами. А недавно я слышал волчий вой».

«И это хорошо?» — спросил Баллиста.

«Очень хорошо», — ответил Андоннобаллус.

Неподалёку смеялся другой выживший из росомонов, Фарас. Он казался спокойным, довольным положением вещей. С другой стороны лагеря последний герул, Датиус, смотрел на него с таким же невозмутимым видом.

Они совсем с ума сошли, подумал Калгакус. Совсем, блядь, с ума сошли. Окружённые, в меньшинстве, посреди ничего, а волк и несколько птиц убеждают их, что с нами всё будет в порядке. Неужели они не заметили, что Степь полна чёртовых птиц, а возможно, и волков? Там определённо полно чёртовых аланских воинов. Очевидно, что то, что твой череп в детстве был заострен, как-то повлияло на мозги.

«Чем они сейчас занимаются?» — спросил Максимус.

«Они собираются принести в жертву некоторых из наших быков», — ответил Андоннобаллус.

«Конечно, я бы и сам не отказался от ростбифа», — сказал Максимус.

Не обращая внимания на непочтительность, Андоннобаллус, который, казалось, был теперь в приподнятом настроении, решил объяснить ритуал. «Видишь обнажённый меч? Он отражает солнце, прямо справа от быков. Это Акинак».

«У меня когда-то была лошадь с таким именем», — сказал Максимус.

«Аланы, как и древние скифы, просты и наивны в своей религии. Они поклоняются лишь двум богам: Анемосу и Акинаку. Они говорят, что нет ничего важнее жизни и смерти. Поэтому они поклоняются Анемосу и Акинаку, потому что Ветер — источник жизни, а Меч — причина смерти». Андоннобалл указал на одного из возниц. «Их сарматские сородичи придерживаются той же точки зрения».

«Северный ветер, который гонит их кобыл?» — спросил Баллиста.

«И ветер — их дыхание. Они простые люди. Они не строят храмов. Только вонзают обнажённый меч в землю. Смотри, теперь они приносят в жертву Акинаку кровь быков».

«Герулы не поклоняются Акинаку и Анемосу?» — спросил Баллиста.

«Конечно, хотим», – удивлённо произнес Андоннобалл. «Но мы не настолько глупы, чтобы игнорировать всех остальных богов: Воздух, Землю, Море, Источники, Одина, Ореста, Авраама, Аполлония, Христа, Митру. Богов очень много. Каждому должно быть своё. Мой…» – он сделал паузу. «Мой царь – глубоко верующий человек. Навлобат созвал к своему двору святых разных религий. Этим летом они будут обсуждать перед ним свои верования: персидских мобадов, христианских священников, философов-платоников, манихеев. Он сам пригласил Мани, но тот не смог прийти. Возможно, это произойдёт, пока ты будешь в его лагере».

«Как приятно это предвкушать», — сказал Максимус с серьёзным выражением лица. «Если мы выживем сегодня».

Андоннобаллус снова рассмеялся: «Разве я тебе не говорил, что боги властны над нами?»

Забил большой боевой барабан аланов. Насытившись кровью Акинака, воины издали ликующий вопль.

«Осталось совсем немного», — сказал Андоннобаллус.

Кастриций выбежал из зеребы. И тут же ликование аланов стихло.

«За рекой, — сказал Кастрийский, — аланы движутся. Они уезжают».

«Разве я тебе не говорил?» — спросил Андоннобаллус.

Боевой барабан потерял ритм и замолчал. Тревожные крики сменили ликующий аланский вопль.

На глазах у Калгака строй аланов распался. Через несколько мгновений кочевники ринулись на юг. Отдельные всадники, не соблюдая порядка, разбегались, словно испуганные животные перед лесным пожаром.

Андоннобаллус повернул на север. Словно гигантская волна, рождённая в глубинах океана, на них обрушилась стена пыли. Сотни, а возможно, и тысячи всадников мчались на большой скорости, и над ними в душном воздухе развевались яркие знамёна.

«Волки севера, — сказал Андоннобаллус. — Герулы пришли».

XXI

Максимус проверил подпруги своего коня и вьючную лошадь. Он сильно пнул последнюю в живот. Она выдохнула, хотя и сдерживала дыхание. Когда он затянул ремень, лошадь попыталась укусить его. Это был своенравный и хитрый зверь. Так сказал герул, который её передал.

Все были почти готовы уйти. Масштаб событий, скорость, с которой всё произошло, ошеломили их всех, и Максимуса не меньше остальных. Меньше сорока восьми часов назад он уже смирился со смертью. Неплохая жизнь, по его мнению. Он объездил весь мир, напился досыта и напился женщин. Философ не назвал бы это жизнью, рассчитанной на будущее, но он был мужчиной. Оставалось лишь умереть, как подобает мужчине, рядом с Баллистой и этим старым мерзавцем Калгакусом. Он любил Баллисту. Бывали люди и похуже, чем этот уродливый старый каледонец. Максимус всегда знал, что это произойдёт.

Затем земля задрожала, и воздух наполнился грохотом копыт и визгом приближающихся герулов. Жизненный опыт позволил Максимусу оценить, что их было почти две тысячи. Они ехали в два ряда, протянувшись более чем на милю по степи. Над ними развевались знамена, украшенные тамгами и волчьими эмблемами.

А затем случилось нечто почти ещё более чудесное. Аланы, большинство которых бежало на юг, вернулись. Какой-то дурак в фургоне-лагере воскликнул: «О чём они только думали, боги что, свели их с ума!» Это должно было быть очевидно даже ребёнку. Зоркий взгляд Максимуса устремился дальше и сразу же заметил облако пыли шириной в милю, поднимавшееся с юга. Всего за несколько мгновений удалось обнаружить такие же облака, надвигавшиеся с востока и запада.

Аланы, беспечные своей удачей, превратились из надменных охотников на людей в несчастную добычу в центре огромной облавы. Впоследствии герулы с большой долей правдоподобия утверждали, что ни одному алану не удалось спастись. Многие были убиты, застрелены в порыве энтузиазма. Однако 107 выжили и попали в плен, среди них вожди с бунчуками и тамгами.

Спешившись, аланы лишились оружия и ручного имущества, часто включая пояса и сапоги. Некоторых из них подвергли неприятным унижениям после того, как Максимус лукаво предположил, что они спрятали монеты в задницах. В тот же день, угрюмые и часто слегка окровавленные, они были отправлены на работу. Одна группа собирала трупы. Это была непростая задача. Более двухсот трупов были разбросаны по степи. Вокруг лагеря под июньским солнцем разносился запах убитых накануне. После того, как караванщики спасли то, что не было пролито, запятнано кровью или иным образом испорчено во время участия в баррикаде, вторая группа аланов приступила к разборке повозок. Тем временем последний отряд перешёл от сбора хвороста к разведению костров. Когда сарматы уводили своих погибших для погребения, костров было три. Два были маленькими, по одному для павших герулов и римлян. Последний был для аланов. Несмотря на то, что он был большим, он явно не смог бы полностью поглотить всех, кого собирались сжечь. Казалось, никого, кроме аланов, это не волновало, и их мнение не имело значения.

Работа продолжалась всю ночь и весь следующий день. Сменявшие друг друга герулы, орудовавшие своими ужасными кнутами, обеспечивали беспрерывную работу. Костры были разожжены в полдень. К позднему вечеру удалось сгрести два меньших. Кости были собраны и помещены в любые подходящие по размеру и благоговейные сосуды, уцелевшие после битвы. Затем их уложили в корзины, притороченные к нескольким из многочисленных вьючных лошадей.

С погибшими аланами всё было совсем иначе. Даже сейчас, на следующий день, Максимус видел, как в центре большого костра всё ещё пылали места. На краю, где огонь отступил, лежали полуобгоревшие тела. Они не вызывали ничего, кроме жуткого любопытства. Только их сородичи могли бы оплакивать их, а выжившие аланы уже не могли видеть этого зрелища.

Как только работа была завершена, всех аланов, кроме троих, выстроили в ряд. Герулы окружили их и связали за шеи. По одному их тащили к плахе. Каждого держали на плахе. Акинак поднимался и опускался. Раздавался ужасный крик. Иногда требовалось больше одного удара. Алану отрубили правую руку. Из жаровни вытащили ещё один клинок, прижав раскалённую сталь к культе. Следующего алана, сопротивляющегося и брыкающегося, тащили на место. Акинак снова поднялся.

Это заняло много времени, затупило пять акинаков, но это было ничто по сравнению с тем, что произошло дальше. Четверо аланов погибли – от страха, потрясения, потери крови или, как предположил Тархон, от унижения и отчаяния. Оставшихся девяносто девять изуродованных аланов снова повели вперёд одного за другим. Максимус не остался наблюдать. За эти годы он видел много ужасного. Перед стенами Ареты персидские мобады лили кипящее масло в глаза римским пленникам. Он переправился через реку с Баллистой и Калгаком и поскакал на север, в степь, чтобы не видеть, как ослепляют аланов.