«Их план был разумным, — сказал Баллиста. — Они совершили два отвлекающих маневра: один — через ручей, а другой — несколько конных стрелков, которые, похоже, собирались атаковать центр колонны повозок. Они сковали часть наших людей, в то время как их две основные атаки были проведены пешком по обоим концам лагеря».

Калгакус наблюдал, как три стервятника пролетели прямо к лагерю на своих перистых крыльях. Вся их грация исчезла, когда они опустились на землю.

«И это почти сработало», — продолжил Баллиста. «На западном конце они сражались врукопашную вокруг повозки гуджа. Здесь, на востоке, они проникли внутрь обороны. Если бы мы не перекрыли прорыв и не убили тех немногих, кто уже был внутри, это сработало бы».

«Но это не сработало», — сказал Андоннобаллус. «Нет ничего, что конные лучники-кочевники ненавидели бы больше, чем попытки штурмовать лагерь с повозками, даже если его защищают всего несколько отчаянных воинов».

«Это касается не только Степи, — сказал Баллиста. — Нет ничего сложнее на свете, чем взять любое укрепление, которым управляет всего лишь горстка храбрых, хорошо вооружённых людей, которые будут подчиняться приказам и упорствовать. Потери нападавших всегда будут ужасающими».

Аланы действительно понесли многочисленные потери. Было насчитано не менее тридцати девяти трупов кочевников. К счастью для большинства аланов в загробной жизни, трое выживших герулов были слишком усталы и заняты, чтобы снять скальпы и кожу с правых рук более чем с двух человек каждый.

Из защитников пало всего восемь человек: герулы Ох и Аорд, трое воинов, включая того, который уже лежал при смерти в своей повозке, и трое сарматов.

На данный момент со всеми трупами обращались одинаково. Защитников и аланов просто катали по земле и выбрасывали за линию обороны. Нехватка людей, времени и даже энергии не позволяла предпринять что-либо более изощрённое, будь то унизительное или почтительное.

Калгак чувствовал, что в этом месте – Кровавой Реке, как он представлял себе это место – витают духи смерти. Он знал, что народ Баллисты видел в тех, кто выбирает убитых, прекрасных юных женщин. Эти белорукие, белогрудые девушки отнесут избранных в Валгаллу, где в золотом чертоге Всеотца подадут им мёд, а может быть, и возьмут в любовницы. Для эллинов, таких как Гиппофос, или римлян, таких как Кастриций, всё было иначе. Их уносили в подземный мир два воина с мрачными глазами, Сон и Смерть, где все, кроме немногих, вечно порхали и пищали, словно летучие мыши, во тьме и холоде. Калгак понятия не имел о представлениях о загробной жизни своих собственных родных племён в Каледонии. Его забрали слишком юным. Он надеялся, что жизнь среди англов и служение одному из них в отдалённых местах сделают его достойным Вальгаллы. Нужно было умереть в бою. Бывали и более худшие смерти. Твой уход будет мучительным, но это может показаться низкой ценой за возможность войти в одну из лучших загробных жизней. Хотя многочисленные девственницы-манихейцы – семьдесят или больше? – тоже были весьма привлекательны. И, возможно, тебе не обязательно было умирать насильственной смертью, чтобы попасть туда. Возможно, если он переживёт это, он узнает больше о странной новой религии.

В любом случае, Калгак надеялся, что души убитых уже улетели, ведь налетело множество стервятников. Неуклюжие в своей спешке и жадности, они подняли шум и хлопанье крыльями, ссорясь из-за этой внезапной и богатой добычи. Позже ситуация ухудшилась, когда тьма позволила падальщикам земли преодолеть страх перед живыми и выскользнуть, чтобы пожрать мертвецов.

Большинство из тех, кого пожрали, были аланы. Потери защитников были незначительны, но они не могли себе их позволить. Баллиста и Андоннобалл перестроили оборону. Реку по-прежнему удерживали Гиппофос и Кастрий. Каждый из них был столь же искусным убийцей, как и другой, подумал Калгак, и каждый был столь же опасно безумен. Им помогали переводчик и раб солдат, которого вскоре должны были освободить. Резерв из шести человек должен был остаться. Он состоял из Баллисты, Андоннобалла, Максима, Тархона, молодого Вульфстана и самого Калгака. Его обязательно вызовут. Теперь линию повозок удерживали только гуджа, два герула, три римских вспомогательных войска, четыре сармата и ещё один раб-воин. Последнему также обещали свободу при условии его воинской доблести и выживания. Последнее казалось большим препятствием для его освобождения.

Всё выглядело безнадёжно. Двадцати одному человеку всё ещё легко удержаться против противника, превосходящего их в десять раз. Большинство защитников были ранены. Некоторые из них были серьёзно ранены: герул Датий, переводчик, один из сарматов, молодой Вульфстан, получивший тяжёлую рану на правой руке в самом конце боя, и, конечно же, сам Калгак.

Конечно, это было безнадежно. Все они были обречены. Калгак подумал, не боится ли он смерти. Он точно не приветствовал смерть: ни вероятную боль от самой смерти, ни неизвестность того, что может последовать за ней. И он хотел жить. Он хотел вернуться на Сицилию. Он хотел жениться на Ревекке, заботиться о Симоне, иметь собственного сына. Но если ему будет отказано во всем этом, если норны предсказали ему смерть здесь, в Степи, то пусть лучше умрет храбро. Пусть умрет под открытым небом рядом с Баллистой и Максимусом. Как часто говорил Баллиста по-гречески – в каком-то стихотворении – смерть приходит как к трусу, так и к храброму. И если кто-то из них случайно выживет, какой песней станет эта обреченная последняя схватка.

«Три всадника едут из главного лагеря аланов», — крикнул кто-то.

Калгакус устало поднялся на ноги, как и все остальные, чье положение позволяло им видеть.

«Зирин! Зирин!» — у одного из всадников был хороший, сильный, звонкий голос.

«Зов посланника или глашатая», — сказал Андоннобаллус. Он стоял высоко на повозке и жестом пригласил их подойти.

Все трое ехали рядом, очень близко друг к другу. Они ехали медленно. Двое крайних, казалось, поддерживали среднего. По мере того, как они приближались, можно было заметить, что последний сгорбился в седле.

Примерно на таком расстоянии, на котором стрела все еще могла пробить доспехи, чуть более ста шагов, Андоннобаллус назвал это достаточно близким.

Трое остановились. Один из боковых всадников перекинул ногу через шею коня и ловко спрыгнул на землю. Словно мешок, он грубо сдернул с седла того, что был посередине. Тот слабо протянул руку, но рухнул на землю. Другой поднял его на ноги, повесил что-то ему на шею и подтолкнул в сторону повозки.

«Он передаст вам послание. Это его призвание», — крикнул пеший на языке Германии. Он вскочил обратно в седло. «Пусть он сам пронюхает дорогу к вам». Алан и его спутник рассмеялись, развернули коней и умчались прочь.

В этом человеке было что-то странное. Он шёл, словно в густом тумане: руки вперёд, шаги нерешительные, словно подозревая, что земля может его подвести. И он шёл не прямо к лагерю, а под углом, который должен был пройти мимо его южной оконечности.

«Клянусь всеми милостью», — раздался голос на латыни.

«Боги внизу», — сказал другой.

«Блядь», — сказал Максимус.

Калгак видел, как мужчина споткнулся, едва не упал. Что-то странное было в его руках.

«Пошли», — сказала Баллиста Максимусу. Они пробрались сквозь защитные экраны и спрыгнули за пределы лагеря. Стервятники, громко жалуясь, ушли.

Инстинктивно Калгак оглядел равнину. Он увидел двух всадников. Они были более чем в полумиле от него. Он видел облачко дыма, окаймлявшее вдали большой лагерь кочевников. Больше он ничего не видел. Кроме берега реки, деревьев не было. Насколько ему было известно, здесь не было скрытых оврагов или обманчивых неровностей, где могли бы устроить засаду.

Баллиста и Максимус добрались до мужчины. Они довольно бережно сняли с его шеи что-то и взяли его за плечи. Однако, поддерживая его, они, казалось, старались держаться на расстоянии.

«Адские боги, это глашатай Регул», — сказал кто-то.

«Как они могли сделать то, что сделали?» — спросил другой. «Какой злой демон мог толкнуть кого-то на это?»

Когда они были уже на таком расстоянии, на какое мальчишка может бросить камень, Калгак увидел это и пожалел об этом. Ужас был невыносимый.

Кровь была залита всё лицо преко, вся его грязная туника. Руки были обрубками. Они заканчивались у запястья. Бинтов не было. Вместо этого раны, казалось, были прижжены. Но было и гораздо худшее, гораздо более отвратительное изуродование. Глаз у него не было. Никто, даже самый искусный физиогномист, не мог прочитать его душу в этих изрешеченных, окровавленных глазницах.

«Помоги ему, — сказал Баллиста. — Помоги ему и вытащи его».

Калгак подавил отвращение, взял герольда под плечо и как можно бережнее помог ему подняться в повозку-лагерь.

«Принесите ему лен и яичные белки для глаз», — сказал Баллиста.

«Я позабочусь о нем». Гуджа — высокий, невозмутимый — обнял прако за плечи и повел его к повозке, как отец мог бы вести сына.

Баллиста передал Андоннобаллусу кусок папируса, снятый с шеи глашатая. На нём была греческая письменность. Губы герула шевелились, пока он читал, но не издал ни звука. Закончив, он улыбнулся, но безрадостно. Он поднял папирус и прочитал вслух: «Передайте нам Андоннобалла и Баллисту, а остальные могут уйти невредимыми. Иначе, попадясь нам в руки, вы будете молить о судьбе этого человека».

По повозкам разносилось бормотание, мужчины повторяли слова и переводили их на разные языки.

Смех — поначалу приглушенный, печальный — никто не знал, откуда он взялся, — разнесся по лагерю.

«К чёрту тебя!» — завыл Максимус. Остальные присоединились: ругательства, проклятия, клятвы мести, даже чёрные шутки разносились по далёкому лагерю аланов и по безразличным просторам Степи.

Гуджа вернулась.

«Как он?» — спросил Баллиста.

«С миром», — ответил гот.

Баллиста выглядела шокированной.

«Это самое лучшее», — сказал гуджа. «Какая жизнь будет у человека, у которого нет глаз, чтобы видеть, и рук, чтобы прокормить себя?»

Остальные молчали.

«Они его тоже кастрировали». Кости и амулеты в волосах гуджи звякнули, когда он повернулся, чтобы уйти.

«Конечно, это доброта, — сказал Максимус, — но это ужасная доброта, которая будет тяготить тебя».

Гуджа ушел, ничего не ответив.

Калгакус с Баллистой и Максимусом немного отошли в сторону. Они стояли в центре лагеря. «Ты уверен, что нас никто не предаст?»

«Конечно», — сказал Баллиста. «Никто не может быть таким дураком. Аланы потеряли слишком много людей, чтобы их прощать. Все знают, что они убьют нас всех».

«Аланского царя здесь нет, и я не видел среди них суанского Саурмага, но они все равно очень хотят тебя видеть», — сказал Максимус.

«И Андоннобаллус», — добавил Баллиста. «Интересно, что они хотят именно его, а не других герулов».

«Они шевелятся». Крик Вульфстана положил конец дальнейшим домыслам.

На этот раз аланов было больше, но они держались дальше. Где-то на самом краю выстрела из лука, в трёхстах шагах, собралась стая из тридцати-сорока аланов. Многие из них спешились.

За исключением тех, кто наблюдал за другими подходами, весь осаждённый гарнизон столпился, чтобы наблюдать. Гиппофос подошёл и встал рядом с Калгаком и остальными. Грек оставил Кастрация наблюдать за рекой.

Звуки молотков разносились, заглушая вздохи травы и перебранку стервятников. Удары прекратились. Послышались дикие крики и издевательский смех. Затем раздались вопли — сначала страха, потом агонии, ужасной агонии.

Я не смею видеть, я прячусь.

Мои глаза, я не могу выносить

Чего я больше всего жажду увидеть;

И то, что я жажду услышать,

Этого я больше всего боюсь.

Гиппофей хорошо прочитал стих.

«Софокл», — сказал Андоннобаллус.

Гиппофос был не единственным, кто с удивлением смотрел на герулов.

Андоннобаллус проигнорировал их.

Аланы сели на коней, развернули коней и с гиканьем отъехали немного дальше.

В степи остались стоять три кола. На каждом был насажен человек.

«Кто они?» Глаза Калгака были недостаточно близки, чтобы надеяться распознать людей на таком расстоянии.

«Похоже, остальные сотрудники, — сказал Максимус, — гаруспик Порсенна, а также другой писец и посланник — бедолаги».

— Бедные ублюдки, — согласился Калгакус.

«Полагаю, отправка вестника к нам была иронией», — сказал Баллиста.

Леденящий душу крик пронесся по равнине.

«Значит, по крайней мере, один жив», — сказал Гиппотус.

«Они все будут живы», — сказал Андоннобаллус. «Если он сможет выдержать боль и не двигаться, человеку потребуется несколько часов, а иногда и день, чтобы умереть. Всё зависит от того, как вставить кол ему в задницу».

«Ты это знаешь?» — сказал Баллиста.

«Я знаю это», сказал Андоннобаллус.

«Аланы действительно самые жестокие из дикарей, — сказал Тархон. — И самые ужасные из них, когда дело касается воровства. Когда они пересекают Крукасис, чтобы их пони могли поесть сладкие луговые травы Суании, они всегда воруют: яблоки, груши, маленьких детей, всё, что угодно».

«Они послали их туда, чтобы сбить нас с толку, — сказал Баллиста. — Если кто-то из нас пойдёт им на помощь, нас растопчут».

Еще один ужасный крик разнесся по степи.

«Нам нужно что-то сделать», — сказал Максимус.

«Воск, — сказал Тархон. — Пчелиный воск лучше всего подходит для ушей. Через него почти не проникает звук».

«Что-нибудь для них».

«О, в таком случае нам придется их расстрелять».

«Суанец прав», — сказал Андоннобаллус.

«Это дальний и сложный выстрел», — рассудил Баллиста.

«Я бы и сам его взял, но это ваши люди».

«Да», — согласился Баллиста. «Это мои люди».

Ему принесли его собственный лук, тот самый, который он одолжил рабу у реки, и дали ему немного места, чтобы сосредоточиться.

Яркий, солнечный июньский день, чуть позже полудня. Здесь так же жарко, как на Сицилии. Постоянный северный ветер. Надо было с этим считаться. Трава мерцала почти в трёхстах шагах между ним и скрюченными фигурами на кольях. Шелкопряд и овес колыхались над травой. Он натянул составной лук – двупалый, приставив тетиву к уху, прицелившись по стреле – отпустил и промахнулся. Стрела проскользнула справа от центральной фигуры. Он перестарался с ветром.