Вульфстан прижался к берегу. Он прислушался как мог. Ничего, только река. Уханье далёкой совы. Ничего необычного. Ничего, созданного человеком.

Вульфстан выдохнул, почти всхлипнув. Нервы трещали, как весенний лёд. Он пошевелился. И тут снова раздался этот звук. Теперь ближе. Гораздо ближе.

Всеотец, Глубокий Капюшон, Ослепляющий Смерть, протяни надо мной свои руки.

Вульфстан заставил себя оглядеться. Примерно в тридцати шагах от него виднелась мрачная фигура в капюшоне. К нему осторожно спускался по ручью мужчина.

Если бы он пошевелился, Вульфстана сразу бы заметили. Если же нет, человек тут же наткнулся бы на него. Пальцы Вульфстана впились в землю. Он начал молиться.

В молочно-белом свете луны мужчина приблизился. Шагов двадцать, не больше.

Нертус, Мать-Земля, не покидай своего ребенка.

Аморфная тень отделилась от берега позади фигуры. Беззвучно она вошла в ручей. Лишь лёгкая рябь на серебристой поверхности воды выдавала её материальность.

Человек в капюшоне приближался. Тень бесшумно сомкнулась за ним. Сталь блеснула в лунном свете. Рука обхватила капюшон. Сталь сверкнула, холодная и безжалостная, распиливая оттянутое горло. Ноги забились, вспенивая поток; после тишины это было невероятно громко.

Тень опустила мертвеца в воду, вытерла лезвие о его одежду, оттолкнула его в сторону, в заросли камыша. Снова всё стихло.

Тень сняла свой грязный головной убор. Длинные волосы её засияли белизной в лунном свете.

«Ну, пора идти», — Баллиста протянула руку.

Вульфстан взял его и позволил себе спуститься.

Они оба посмотрели на мертвеца.

Не бойся, и пусть ни одна мысль о смерти не охватит тебя.

Но подойди, скажи мне вот что и прочти мне это точно:

Где ты идёшь один из армии на корабли?

Сквозь тьму ночи, когда другие смертные спят?

Вульфстан непонимающе посмотрел на Баллисту.

Баллиста улыбнулся. «Старая греческая поэма. Пора идти».

XIX

Хотя он никогда не спал так крепко, Баллиста проснулся легко, беззвучно, и был спокоен, чувствуя давление на шею. Он открыл глаза. Он увидел одного из двух мужчин, которых он знал, что увидит, смотрящими на него сверху вниз.

Калгакус убрал пальцы, которые он сжимал чуть ниже левого уха Баллисты. Северянин улыбнулся. Этот жест пробуждения был одним из многих знаков, которые он, Калгакус и Максимус выработали за эти годы. Иногда ему казалось, что эти знаки – своего рода личный язык. Это было то, что можно было использовать, когда слова были бессильны: в грохоте битвы, среди запутанных дел двора или глубокой ночью.

Лицо Калгака дрогнуло. В свете слабого центрального огня оно утратило большую часть своей уродливости и приобрело изящество, которого ему не хватало днём. На нём застыло печальное, нежное выражение.

Баллиста выкатился из плаща и с трудом принял сидячее положение.

— Возможно, до рассвета осталось полчаса, — сказал Калгакус.

Баллиста проспала пару часов. За это время ветер совсем стих, и небо затянуло облаками. Луна скрылась. Небо теперь было однотонно-синим, за исключением нескольких просветов в облаках, где оно было полупрозрачным, с желтоватым оттенком. Без ветра степная трава перестала петь. На первый план вышли другие звуки: плеск ручья, фоновое стрекотание насекомых – стояла тёплая июньская ночь – и странный свист крупных грызунов, похожих на мышей или белок, которые, казалось, обитали в каждой степной низине. Время от времени лошадь топала копытом или кашляла.

С трудом Баллиста поднялся на ноги. Всеотец, он был слишком стар для этого. Сорок одна зима в Средиземье; слишком много, чтобы спать на земле в боевой рубахе. Он подошёл, скованный в каждом суставе, к терновнику. Он сдернул кольчугу, покопался в одежде под ней и помочился на зеребу.

Закончив, он вернулся и тяжело сел рядом со старым каледонцем.

Калгак передал ему кубок с подогретым, разбавленным водой вином.

«Спасибо». Северянин отпил. Пить было слишком жарко. Калгакус передал ему сухое печенье и кусок холодного жирного бекона. Баллиста прикрепил бекон к штанине; сейчас не время было слишком щепетильно относиться к жиру. Он обмакнул печенье в напиток и, по мере того как каждый кусочек размягчался, откусывал.

«Что-нибудь?» — спросил Баллиста.

«Всадники выдвинулись из маленького лагеря через реку примерно час назад».

'Сколько?'

Калгак покачал головой. «Уже затянуло тучами, черными, как Нифльхейм».

«И они выходили из лагеря напротив нас?»

«Похоже, они направились в большой лагерь на юге».

«Есть ли какие-нибудь признаки того, что люди оттуда отступают?» — спросил Баллиста.

'Нет.'

Они сидели молча. Помимо вина и бекона, в воздухе чувствовались и другие запахи. Мертвые аланы ещё не успели начать вонять. Пахло чистой водой, перегноем, прелой травой. К горькому аромату полыни примешивались другие, более сладкие ароматы тех цветов, что ещё не истлели от летней жары. Возможно, здесь присутствовали запахи лошадей и немытых человеческих тел, но Баллиста не мог сказать, он к ним привык. Запах бекона был здесь. Он стал доминировать. Баллиста начал его грызть.

Аланы не запросили перемирия, чтобы забрать своих павших. Это было нехорошо. Это означало, что они никуда не денутся. Они перевели часть всадников из лагеря напротив Баллисты в главный. Это могло помочь людям Баллисты, но не принесло пользы тем, кто держал повозки.

Баллиста не видела, как можно улучшить главную линию обороны. Лагерь с повозками было бы практически невозможно переместить или сжечь, а переправа через него была бы медленной и трудной. Его реальная слабость не имела решения: защитников было слишком мало. В каждой из шести повозок находились римский солдат и один из сарматских возниц, за исключением третьей слева, где было два сармата, но не было ни одного солдата. В четырёх из пяти укреплённых промежутков между повозками находился один из герулов; двое из них, Ох и Датий, были ранены. В последнем промежутке справа занял позицию гуджа, что позволило Андоннобаллу свободно перемещаться в качестве командира.

Андоннобалл взял с собой двух рабов, принадлежавших солдатам, в качестве гонцов. Решение было результатом долгих размышлений и обсуждений. Это было лучшее, что они могли сделать. Но этого было совершенно недостаточно. Резерва не было. Людей было просто слишком мало.

За облаками небо на востоке немного посветлело. Запела одинокая птица. Едва слышно к ней присоединились другие – десятки, затем сотни, а то и тысячи, – пока, прежде чем слушатели успели это заметить, воздух не наполнился птичьим пением.

«Как ты думаешь, сарматские возницы будут сражаться насмерть?» — спросил Калгак. «Они — родичи аланов».

Баллиста ответил не сразу. Он всё ещё прислушивался к рассветному хору, пытаясь уловить какие-либо звуки, предвещающие опасность.

«У уругунди есть семьи. Пока жив гуджа, они должны сражаться», — ответил Калгакус на свой собственный вопрос.

«Даже если готский священник падет, и старая ведьма тоже, для сарматов уже слишком поздно. У них в этом вопросе не больше свободы, чем у нас», — сказал Баллиста.

С наступлением дня ветер вернулся. Разрывы в облаках расширились, открыв небо, побледневшее, серебристо-золотистого цвета. Вскоре от покрова тьмы остались лишь отдельные облака, бегущие на юг, – жалкие остатки какого-то небесного погрома.

Когда свет прояснился, Баллиста, Калгакус и все солдаты осаждённого лагеря оглядели степь. Вместо сомкнутых рядов аланов, чьи кони буквально рвали удила, не было видно ничего, кроме тихих, тёмных силуэтов двух лагерей кочевников и поднимающегося над ними дыма.

Защитники наблюдали и ждали. Аланы, по-видимому, завтракали. В воздухе витал смешанный запах древесного дыма, сжигаемого в качестве топлива навоза и еды.

«После вчерашнего они не решаются нападать», — сказал Вульфстан. В его голосе слышались одновременно надежда и разочарование.

«Вполне возможно, — сказал Баллиста. — Но это также означает, что они думают, что у них много времени».

«А это значит, что этих чертовых герулов Навлобата вчера вечером и близко не было», — сказал Калгакус.

«Они кочевники, они быстро передвигаются. Они могли бы ускользнуть от известия об их приближении». Баллиста чувствовал, что должен сказать что-то ободряющее.

Когда Арвак и Альсвид, кони солнца, вытащили яркую колесницу за горизонт, аланы зашевелились. Дюжина всадников выехала из лагеря перед Баллистой и образовала заслон. Остальные последовали за ними, выстроившись плотным отрядом под знаменем тамги, на расстоянии выстрела из лука. Их и вправду казалось меньше, чем накануне.

Аланский штандарт развевался на северном ветру. Тамга немного напоминала перевёрнутую греческую омегу со стилизованной птицей наверху. Баллиста задумался, есть ли у неё какое-то значение, помимо обозначения этого конкретного вельможи.

Гонец, один из рабов солдат, подбежал к Баллисте и сообщил, что в другом лагере происходит примерно то же самое. Там аланы разделились на три отряда: один нацелился на концы повозки, а другой – на середину. В последнем отряде всадников было меньше.

Баллиста поблагодарил гонца, сообщил ему те немногие новости, которые удалось узнать, и отправил его обратно в Андоннобаллус. Основные атаки должны были произойти здесь, через реку, по обоим концам линии повозок.

Аланы на другом берегу реки остались там, где были.

Максимус рассмеялся. «Сегодня будем держаться подальше от опасности», — крикнул он. Баллиста и Вульфстан присоединились к смеху.

«Почему вы, ублюдки, хихикаете, как девчонки?» В глазах Калгака аланы были неразличимым пятном.

«Жрец или дворянин Баллиста, которого вчера ранили в ногу, снова призывает своих богов, — сказал Вульфстан. — Он довольно далеко и почти не выделяется среди остальных».

Глубокий стук боевого барабана кочевников разнёсся по равнине. Он отдавался в груди каждого. Раздался высокий, звенящий звук рогов. Враг двинулся вперёд.

Аланы разразились своим обычным воплем. Горстка герулов ответила высоким визгом.

«Вы готовы к войне?» — латинский боевой клич Баллисты разнесся по всей Степи среди воинственных звуков.

«Готовы!» — закричали в ответ фамилии и помощники, сгрудившиеся в повозках. Голоса последних были приглушёнными и слабыми.

«Готовы ли вы к войне?» Трижды раздавался клич и ответ. Но он был слабым и неуловимым по сравнению с кочевым гулом. Баллиста задумался, раздавался ли когда-либо традиционный римский боевой клич так далеко за пределами границ. Это был не империум, а другой мир. Это был варварский строй, и он требовал чего-то иного. Его юность в Германии научила его, что битву можно выиграть или проиграть криком, ещё до того, как будет нанесён удар.

«Вон! Вон! Вон!» — проревела Баллиста древний боевой клич англов. Вульфстан, Калгакус и Максимус подхватили его. «Вон! Вон! Вон!» — Тархон крикнул что-то похожее. Баллиста подумал, слышат ли его герулы позади него и хранят ли они в этом какие-нибудь народные воспоминания.

Земля звенела под барабанным топотом аланских пони. Кочевники перешли на быстрый галоп. Они стреляли на ходу. Стрелы угрожающе свистели в воздухе. Но деревья по обоим берегам и укреплённая зереба делали их бесполезными.

Баллиста и его люди, твёрдо стоявшие на ногах и столкнувшиеся с большой, плотной мишенью, выстрелили быстро и точно. Три, четыре лошади рухнули на землю, всадники покатились в грязь. Когда аланы добрались до противоположной опушки леса и натянули поводья, пять лошадей без всадников развернулись и замерли среди них, вызвав замешательство.

Большинство аланов спрыгнули на землю, бросив поводья тем немногим, кто остался верхом. Те развернулись и поскакали обратно к своему лагерю, а за каждым галопом на поводьях скакали четыре-пять пони.

Баллиста продолжала стрелять: выдернуть стрелу из земли, надеть тетиву, натянуть тетиву, прицелиться, выпустить. Кочевники продолжали падать. Баллиста едва заметила, как один из них пошатнулся, со стрелой, торчащей из его глаза.

Стрела срикошетила от лайма рядом с лицом Баллисты. Она оставила на ветке кровоточащий, сочный шрам. Баллиста натянула тетиву и снова выпустила её. Стрелы приближались. Примерно половина спешившихся аланов осталась на дальнем берегу. Рассредоточившись среди деревьев и кустарника, они обстреливали обороняющихся стрелами.

Остальные кочевники — двадцать, двадцать пять человек? — спешили вниз по берегу.

Один из кочевников внезапно рухнул, схватившись за ногу. Другой споткнулся и упал лицом в воду. Дальше, левее, один, казалось, наполовину провалился сквозь землю и издал ужасный вопль, словно какое-то хтоническое божество тащило его в преисподнюю. Другие шарахнулись от этих участков берега. Ямы, вырытые Гиппофосом и Вульфстаном, привлекали аланов, заставляя их сбиваться в кучу и превращая в ещё более удобные мишени.

«Стреляйте в тех, кто в воде». Баллиста сомневался, что все подчинятся его приказу. Практически невозможно стрелять в кого-то другого, не обращая внимания на тех, кто стреляет в тебя. Борясь с желанием прицелиться в расшитый плащ лучника, вытаскивающего стрелу из своего горита на берегу прямо напротив него, Баллиста прикрыл один глаз, допустил движение человека и послал стрелу в грудь человека, плещущегося в реке.

Атакующий отряд достиг южного берега. Двое кочевников перебрались через него. Оба упали назад, пронзенные стрелами Баллисты и Вульфстана. Видение мира для Баллисты сузилось до нескольких футов илистой речной гряды. Ещё трое кочевников бросились вниз. Баллиста промахнулась. Вульфстан попал ещё в одного. Ещё четверо последовали за ними. Они были у зеребы, размахивая длинными мечами, пытаясь прорубиться сквозь колючки. Баллиста выстрелил одному в плечо; выше, чем он намеревался.

Двое аланов присели, чтобы поднять одного из своих сородичей на зеребу. Баллиста выстрелил в бок тому, что был справа. Тот рухнул, отбросив кочевника в воздух. Мужчина закричал, приземлившись среди острых, спутанных колючих кустов. Он забился, всё глубже увязая в них. Там, где была разорвана его одежда, расцвели красные струйки крови. Баллиста выхватил спату и обрушил её на голову мужчины. Длинный, тяжёлый клинок смял череп, словно яичную скорлупу.